бетонные перекрытия, ожидая увидеть зависший дрон-убийцу или тень снайпера. Я искал угрозу где угодно, но только не рядом с собой.

Щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко.

Я резко обернулся. В двух метрах от меня стоял Игорь. Его руки ходили ходуном, но ствол макарова, зажатый в обеих ладонях, смотрел мне точно в грудь.

— Игорь? Ты чего? — я даже не сразу поверил своим глазам. Мой смышленый помощник. Мальчишка, которого я вытащил из низов.

— Простите, Пал Петрович… — по щекам Игоря текли слезы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Я не хотел. Клянусь, я не хотел!

— Опусти ствол, идиот, — я сделал медленный шаг к нему. — Полынин заставил? Сколько он тебе предложил? Я дам втрое больше!

— Он не предлагал! — истерично всхлипнул Игорь, отступая на шаг. — У меня долги… крипта рухнула, я у букмекеров занимал… Полынь выкупил мой долг! Он сказал, если аудит пройдет, меня по кускам в лесу закопают. А потом, если я сейчас вас не кончу… они Настю мою возьмут! Она же беременна, Пал Петрович!

— Мы решим это. Я вытащу твою Настю, слышишь? Я порву Полынина! А ты же губишь себя. Сядешь ведь, дурачок, — я напряг ноги, готовясь к рывку. Нужно было сократить дистанцию. Полметра, и я выбью оружие. — Опусти ствол, Игореша…

— Простите! — зажмурившись, выкрикнул Игорь.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам.

Удар был такой силы, словно в грудь влетела кувалда. Меня отбросило на капот машины. Дыхание мгновенно оборвалось. Перед глазами всё поплыло, окрашиваясь в багровые тона. Титановый протез, спасавший меня в драках, был бессилен против девяти граммов свинца.

Я медленно сполз по гладкому металлу машины на холодный бетон. Последнее, что я видел сквозь мутную пелену угасающего сознания — как Игорь, бросив пистолет на пол, в панике убегает прочь, растворяясь в тенях парковки.

Бультерьера загрыз его собственный щенок. Какая ирония… Но кому все достанется? Хоть бы завещание написал…

— Отдайте все…

Темнота сомкнулась надо мной.

* * *

Петербург.

28 января 1725 года. 5 часов 17 минут.

Тьма не была пустой. Она была густой, липкой и пахла так омерзительно, что этот запах казался осязаемым.

Первое, что пробилось сквозь небытие — не звук, не свет, а именно вонь. Сладковатый, тошнотворный дух гниющего заживо мяса, застоявшейся мочи, жженой камфоры, тяжелого пчелиного воска и густого церковного ладана. Этот чудовищный коктейль ввинчивался в ноздри, вызывая спазм там, где еще недавно был простреленный желудок.

Затем пришла БОЛЬ.

Именно так, с большой буквы. Пуля, прорвавшаяся в мое нутро на парковке, показалась мне легким укусом комара по сравнению с тем адом, в который я погрузился сейчас. Источник этой невыносимой, рвущей на части агонии находился где-то внизу живота. Казалось, что внутренности залили кипящей кислотой, смешанной с битым стеклом, а мочевой пузырь превратился в раскаленный чугунный шар, готовый взорваться каждое мгновение.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, клокочущий стон.

— Господи… Господи Иисусе, прими дух его… — прозвучал совсем рядом надтреснутый, срывающийся на рыдания женский голос.

«Заткнись, сука!» — хотел бы я прокричать, но не мог.

Выдавал только хрипы. И БОЛЬ. Как такое вообще терпеть-то можно? Почему не выключается мозг, не срабатывает защита организма? Где обезболы, наконец. Что за больница. Приду в себя, разнесу всех нахрен. Коновалы.

— Попиль ты крови моей, Петруша, попиль… Нынча сказываться тебе слезья майн, — молитва внезапно сменилась змеиным шепотом, полным обиды и злобы.

Голос говорил по-русски, но как-то странно, растягивая гласные и округляя слова, словно актриса в плохом историческом фильме, которых в последнее время было очень даже много. Или это такой акцент. Немецкий.

Подумать об этом я мог только в те несколько благословенных секунд, когда БОЛЬ словно бы делала вдох, набиралась сил, дабы вновь сокрушительно обрушиться на меня.

Я попытался разлепить веки. Что-то было фатально не так во всех этих запахах, в характере боли, во мне самом… Стреляли-то мне в живот и грудь, а тут эпицентр боли находился в другом, пусть и не менее важном для мужчины месте — значительно ниже.

— Хру… — прохрипел я и выгнулся дугой.

Опять скрутило. И теперь уже почти все тело свело жесткой судорогой.

— А с что он всё не преставить никак? Он умереть уже когда? — требовательный, откровенно разочарованный женский голос с немецким акцентом был тем единственным, что меня хоть немного отвлекало от боли.

И тут… Нет. Ну нет же.

— Храх… — новый приступ боли словно силой вынуждал меня поверить в то, чего быть просто не может.

Я сопротивлялся. И боли, к которой то ли уже начал привыкать, то ли она перестала казаться абсолютно всепоглощающей, и тому дикому пониманию происходящего.

И кто Я⁈ Слепок чужого сознания отдавался в мозгу глухим эхом. Сперва чужие мысли, воспоминания и знания бурным потоком влились мне в голову. Затем этот водопад стал иссякать, превратившись в тонкий, но непрерывный ручей.

Я всё понял, но принимать эти знания категорически не хотел. И тут, как это ни парадоксально, именно боль стала моей союзницей. Наверное, это была реакция психически нездорового, сломанного болевым шоком человека, но я отвлекался болью, в ней забывался. Я теперь даже ждал нового всплеска болезненных ощущений, чтобы не думать о реальности. Да и боль никуда не уходила, но такой уничтожающей, стирающей личность, уже не являлась.

Открывать глаза я не хотел даже тогда, когда осознал, что физически могу это сделать. Нет, я человек стойкий, в разных передрягах бывал. Повоевать пришлось, добровольцем пошел. Ну а на финансовых войнах бывает порой не менее жарко, чем под обстрелом и с жужжащими дронами над головой. Ну и быть честным — или хотя бы почти честным — чиновником-аудитором в современной России⁈ Это вымирающий вид людей. Бесстрашных. Или отбитых на всю голову.

Однако, открыть глаза — лишить себя возможностей. Как мне показалось, но тут были люди, которые ждали моей смерти. Моей… осталось понять, кто я. Как ни странно, но тут ответ не однозначный.

— Пойду я. Уж представился поди, государь-то наш, амператор. Воно, и скручивать его перестало, — пробасил голос человека, который только что читал молитвы.

— Что, владыко, пирог делить не хочешь? — звучал мужской голос, дерзкий, насмешливый, точно не скорбящий.

— Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, — сказал, скорее всего, священник.

— Ты меня чертом назвал, Феофан? — взьярился…

Кто?

«Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!» — ворвались мысли.

— Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку