Когда он уже собирался уходить, Лара ощутила лёгкий сквозняк и услышала едва различимый звук, похожий на тихий женский вздох, прошелестевший прямо за её спиной. Она резко обернулась. Коридор был пуст. Тьягу замер в дверях, его лицо было абсолютно непроницаемым.

— Вы что-то услышали? — спросила она, чувствуя себя глупо.

Он посмотрел на неё своим ледяным взглядом.

— В этом доме много сквозняков, мисс Вэнс. И старое дерево иногда издаёт звуки. Привыкайте.

Он закрыл за собой дверь, оставив её одну. Лара медленно выдохнула. Сквозняк. Конечно. Рациональное объяснение всегда найдётся. Она подошла к окну и посмотрела на сад, окутанный сиреневой дымкой наступающих сумерек. Чувство изоляции было почти физически ощутимым. Она была отрезана от мира в этом печальном, застывшем во времени поместье с его странным, неправдоподобно красивым и холодным хозяином.

Распаковывая вещи, она старалась не думать о странном вздохе и беззвучно работающих механизмах. Она достала из чемодана единственную личную вещь, которую всегда возила с собой — небольшую фотографию в серебряной рамке. На ней улыбающиеся родители стояли на фоне осеннего парка. Лара поставила фото на полированную поверхность комода и на секунду задержала на нём взгляд. Это был её якорь, её связь с нормальным, понятным миром.

Она приняла душ, переоделась в удобную домашнюю одежду и решила немного разобрать рабочие инструменты, чтобы отвлечься. Когда она обернулась, чтобы взять с комода свой блокнот, её сердце пропустило удар. Фотография в рамке стояла не на комоде, где она её оставила. Она стояла на прикроватной тумбочке, прямо у изголовья, словно кто-то заботливо переставил её на самое видное место.

В комнате была только она. Дверь заперта изнутри. Окно закрыто. Никаких сквозняков, способных перенести тяжёлую рамку через всю комнату.

Лара замерла, глядя на фотографию. Холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха, медленно пополз вверх по её позвоночнику. Рациональные объяснения закончились.

Дом заметил её. И теперь ей предстояло узнать, что он собирается с ней делать.

Глава 2. История на стенах

Ночь была беспокойной. Лара просыпалась несколько раз, и каждый раз её взгляд невольно падал на прикроватную тумбочку. Фотография в серебряной рамке стояла на месте, молчаливым и упрямым свидетельством того, что вчерашний инцидент не был сном. Разум реставратора, привыкший к логике и фактам, отчаянно искал объяснение: вибрация от проехавшей машины, сквозняк, о котором говорил Тьягу, лёгкий наклон пола в старом доме. Но ни одна из этих версий не выдерживала критики. Рамка была тяжёлой, а расстояние — слишком большим.

Утром, после холодного душа, она заставила себя спуститься к завтраку. Огромная столовая с длинным обеденным столом, рассчитанным минимум на двадцать персон, была пуста. Лишь на одном конце было сервировано на одного. Накрахмаленная салфетка, серебряные приборы и одинокая чашка кофе. Лара поела в звенящей тишине, чувствуя себя персонажем готического романа, приехавшим в замок к таинственному графу. Её обслуживала молчаливая пожилая женщина в чёрном платье, которая появлялась и исчезала так тихо, что казалась ещё одним призраком этого дома.

Вернувшись в холл, Лара нашла там Тьягу. Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на окутанный туманом сад, и его неподвижный силуэт на фоне бледного утреннего света выглядел неземным. Он обернулся, словно почувствовав её присутствие.

— Вы готовы, мисс Вэнс? — спросил он всё тем же ровным голосом, в котором не было и тени вчерашнего раздражения.

— Да, готова, — ответила она, стараясь выглядеть собранной и профессиональной. — Я бы хотела как можно скорее оценить объём работ.

Он кивнул и, не говоря ни слова, повёл её по коридору, который отходил от главного холла. Они миновали несколько закрытых дверей, и Лара снова отметила эту неестественную тишину, с которой двигался хозяин поместья. Наконец, он остановился перед двойными резными дверями и, вставив в замочную скважину длинный старинный ключ, открыл их.

Лара замерла на пороге, поражённая. Она оказалась в длинной галерее, тянущейся вдоль всего крыла дома. С одной стороны располагался ряд высоких арочных окон, выходящих в сад, но густые кроны деревьев создавали в помещении вечный зелёный полумрак. Противоположная стена была полностью покрыта фресками.

Это была целая история, разворачивающаяся в последовательности сцен, как средневековый комикс для знати. Лара медленно пошла вдоль стены, её профессиональный взгляд жадно впитывал детали. Стиль был поздним Ренессансом, с явным влиянием итальянской школы, но в нём чувствовалась какая-то местная, португальская самобытность. Картины рассказывали историю любви: вот юноша и девушка встречаются в цветущем саду; вот они тайно венчаются в маленькой часовне; следующая сцена изображала пир, танец, счастье. Фигуры были выписаны с удивительным мастерством, но лица казались немного стёртыми, словно от времени или слёз, пролитых на них.

— Впечатляет, — выдохнула Лара, обращаясь скорее к себе, чем к Тьягу.

— Семейная легенда, — отозвался он, стоя позади неё. Его близость была почти неощутимой, но Лара чувствовала её всем телом, как падение атмосферного давления перед грозой.

Она перешла к следующей части фрески, и тон повествования резко сменился. Радость исчезла, уступив место трагедии. Та же девушка, теперь в тёмном платье, стоит у окна, глядя вдаль. Следующая сцена — юношу, её возлюбленного, уводят стражники. Его лицо искажено яростью и отчаянием. И последняя, самая крупная фреска, занимавшая центр стены: девушка одна, в той же комнате у окна. Её фигура выражала бесконечную, окаменевшую скорбь. Именно эта часть пострадала от времени больше всего — краски потускнели, по штукатурке змеились трещины.

— Это то, что вам предстоит восстановить, — сказал Тьягу, указывая на последнюю сцену. — Нужно вернуть ей первоначальный вид. Сохранить стиль, но освежить цвета.

Лара подошла ближе, надевая тонкие перчатки. Она провела кончиками пальцев по холодной, шероховатой поверхности стены. Что-то было не так. Как профессионал с многолетним опытом, она чувствовала это на интуитивном уровне. Текстура штукатурки была неоднородной. Она прищурилась, внимательно осматривая трещинки вокруг фигуры скорбящей женщины. В одной из них, почти незаметной для непрофессионального глаза, она увидела то, чего здесь быть не должно. Под верхним, тускло-коричневым слоем краски проглядывал крошечный, с булавочную головку, скол другого, более яркого пигмента. Лазурит. Чистый, сияющий ультрамарин.

Сердце Лары забилось быстрее. Натуральный лазурит в ту эпоху был дороже золота. Его использовали для изображения одеяний Мадонны или королевских мантий. Использовать его для фона в сцене скорби было немыслимо.

— Мистер де Алмейда, — медленно произнесла она, не отрывая взгляда от стены, — эта фреска… она была переписана.

В галерее повисла тишина, ставшая ещё