— Что вы имеете в виду? — голос Тьягу прозвучал глухо.

— Под этим слоем краски есть другой, — Лара повернулась к нему. — Более старый и, смею предположить, гораздо более ценный. То, что я вижу — это не оригинал. Это… палимпсест. Позднейшая запись поверх первоначальной.

Она ожидала увидеть на его лице удивление, интерес, что угодно. Но его прозрачные глаза остались такими же холодными и пустыми. Однако что-то изменилось. Почти незримо напряглась линия его челюсти, а в глубине зрачков мелькнула тень, похожая на отблеск застарелой боли.

— Я нанял вас для реставрации, мисс Вэнс. Не для археологических раскопок, — его голос стал жёстче, в нём появились металлические нотки. — Ваша задача — восстановить то, что вы видите. Не то, что под этим.

— Но это же вандализм! — вспыхнула Лара, забыв о субординации. — Скрывать под позднейшей мазнёй оригинальную работу мастера… это преступление против искусства! Мы обязаны раскрыть её!

— Вы ничем не обязаны, — отрезал он. — Вы обязаны выполнять условия контракта. А в нём нет ни слова о раскрытии нижних слоёв.

Он подошёл к ней почти вплотную. От него пахло озоном и тем же едва уловимым ароматом увядших цветов.

— Иногда, — произнёс он тише, почти доверительно, но от этого его слова звучали ещё более угрожающе, — лучше оставить прошлое в покое. Оно не любит, когда его тревожат.

С этими словами он развернулся и вышел из галереи, оставив за собой тяжёлые дубовые двери приоткрытыми. Лара осталась одна перед стеной, полной тайн. Профессиональное любопытство в ней боролось со страхом и здравым смыслом. Она снова прикоснулась к стене, к тому месту, где скорбящая женщина смотрела в никуда. Под её пальцами штукатурка была ощутимо холодной, почти ледяной. И в этот момент она снова это услышала. Тихий шёпот, похожий на плач, пронёсся по галерее и затих, растворившись в зелёном полумраке.

Лара отдёрнула руку, как от огня. Теперь она знала наверняка. Это не сквозняки. И дело было не в старом дереве. Стена, хранящая историю о трагической любви, была живой. И она плакала.

Глава 3. Голос деревни

Противоречивые чувства разрывали Лару на части. С одной стороны, приказ Тьягу был прямым и недвусмысленным: не трогать нижний слой фрески. Он был её работодателем, и нарушить его волю означало немедленное расторжение контракта и позорное возвращение домой. С другой — её профессиональная совесть реставратора кричала о святотатстве. Оставить под слоем унылой позднейшей живописи шедевр, который мог изменить представление об истории искусства этого региона, было равносильно соучастию в преступлении. А шёпот… Ледяной, тоскливый шёпот, который она услышала от стены, делал эту дилемму не просто профессиональной, а личной и пугающей.

Клаустрофобия, густая, как здешний туман, начала давить на неё. Ей нужен был воздух. Ей нужно было вырваться из этой печальной, молчаливой темницы хотя бы на несколько часов. Под предлогом необходимости докупить специальные растворители и пигменты для верхнего слоя, она сообщила через безмолвную экономку, что ей нужно съездить в город. Ответа не последовало, но никто и не пытался её остановить.

Спустившись по той же аллее, что вела к дому, Лара с облегчением вздохнула, когда беззвучно отворившиеся ворота выпустили её наружу. Пешая прогулка до Синтры заняла почти час. Дорога петляла вниз, и с каждым шагом мрачная аура Квинты-даш-Лагримаш слабела, уступая место почти сказочному очарованию самой Синтры. Город был похож на иллюстрацию к сборнику легенд: игрушечные домики с яркими черепичными крышами карабкались по склонам холмов, утопая в буйной зелени; узкие, мощёные брусчаткой улочки изгибались так причудливо, что за каждым поворотом мог скрываться гном или фея. Высоко на горе, паря в облаках, виднелся разноцветный, словно пряничный, дворец Пена — мечта романтика, воплощённая в камне.

Но даже здесь, среди туристов и запаха свежей выпечки, витала та же лёгкая меланхолия. «Саудаде», — вспомнила Лара это непереводимое португальское слово. Светлая печаль о том, что ушло навсегда, или о том, чему никогда не суждено было сбыться. Этот город был пропитан саудаде, как губка.

Лара нашла небольшую лавку, которая была чем-то средним между магазином для художников и антикварным салоном. Над дверью висела выцветшая вывеска: «Реликвии и ремёсла». Внутри пахло скипидаром, старым деревом и пылью веков. За прилавком сидела сгорбленная старушка с лицом, похожим на печёное яблоко, и вязала на спицах.

— Bom dia[2], — поздоровалась Лара.

Старушка подняла на неё выцветшие, но внимательные глаза.

— Bom dia, menina. Что желаете?

Лара перечислила нужные ей растворители и редкие пигменты, и старушка, медленно кивая, начала собирать заказ.

— Вы художница? — спросила она, её голос был скрипучим, как старая половица.

— Реставратор, — поправила Лара. — Я работаю здесь по контракту.

— В Синтре? — в глазах женщины промелькнуло любопытство. — В одном из дворцов?

— Нет, в частном поместье. Квинта-даш-Лагримаш.

Название упало в тишину лавки, как камень в глубокий колодец. Пальцы старушки замерли, уронив клубок шерсти на пол. Она медленно, почти испуганно, подняла на Лару взгляд, и в нём уже не было любопытства — только смесь жалости и страха. Она быстро перекрестилась.

— Pobre menina, — прошептала она. — Бедняжка.

— Простите? — не поняла Лара.

— Место нехорошее, — понизив голос, сказала старушка. — Проклятое. Никто из местных туда и за деньги не пойдёт работать. Только эта несчастная Элвира, да и та, говорят, глухая как пень, потому ничего и не боится.

Лара почувствовала, как по спине снова пробежал знакомый холодок.

— Проклятое? Что вы имеете в виду? Я слышала легенды….

— Легенды, дитя моё, не рождаются на пустом месте, — старушка наклонилась к ней через прилавок. — Говорят, последний из рода де Алмейда не может покинуть поместье. Он прикован к нему, как призрак к своему замку. Люди называют его «Luz Sombria» — Сумеречный Свет. Потому что он живёт между светом и тенью, не принадлежа ни миру живых, ни миру мёртвых.

Слова старушки эхом отдавались в голове Лары, пугающе точно ложась на её собственные впечатления о Тьягу. Вековая усталость в его глазах. Его бесшумные движения. Холодная, неживая красота.

— Это просто старые суеверия, — попыталась возразить она, скорее убеждая саму себя.

— Может, и так, — вздохнула женщина, протягивая ей пакет с покупками. — Но дом этот забирает тепло. И ни одна девушка, что приезжала туда работать за последние