ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. — Еще один звук не по теме — и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.

Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.

— Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.

Она дрожащими пальцами взяла мел.

— С-спасибо… Мордов, кажется? — она сглотнула, поправляя очки. — Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…

Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой-то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.

— Разрешите дополнить? — я встал. — Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка — то есть бюрократия, культура, мораль — имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.

Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.

А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.

«Зачем выпендривался, старый дурак?» — одернул я себя. — «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».

И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.

— Геннадий… — она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. — Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!

— Издержки бессонницы, Марина Александровна, — я обаятельно улыбнулся. — Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.

— Вы… вы удивительный молодой человек, — она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. — Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.

Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.

— Буду крайне признателен за литературу, — я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. — Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как-нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.

Выйдя в коридор, я выдохнул. Учебный год начался с форменного дурдома. Идеологический враг в лице Игоря, юная училка, дышащая ко мне неровно. И это я еще не знал, что главный сюрприз поджидает меня вечером.

* * *

Развитие нашей рок-банды после астраханских приключений требовало выхода на новый уровень. Играть в гараже на самопальных «дровах», подключенных к списанному армейскому радиоузлу, было романтично, но для серьезного звука нам нужна была нормальная аппаратура. А главное — нам нужна была запись. «Магнитиздат» в 1970 году был единственным способом пустить свою музыку в народ в обход цензуры.

Витька Шуруп, который после Астрахани оброс какими-то немыслимыми хипповскими связями на музыкальной толкучке, принес благую весть.

— Гендос! Я нашел нам звукача! — Витька влетел в общагу, размахивая руками. — Пацана кличут Слава Джими. В честь Хендрикса, понял? Он сын каких-то крутых дипломатов, предки за бугром, а он тут в подвале местного ДК оборудовал себе берлогу. У него там аппаратура — космос! Магнитофоны «Акай», микрофоны венгерские! Он подпольные концерты пишет! Я с ним замазал, он готов нас послушать.

— Джими, значит… — я задумчиво потер подбородок. — Ну, веди к своему Джими. Посмотрим, что за фрукт. И да, Давиду надо позвонить, всё-таки как мы без барабанщика?

Подвал Дома культуры пах сыростью, канифолью и едва уловимым, но характерным сладковатым дымком. Дверь нам открыл колоритнейший персонаж. Двадцать четыре года, патлы ниже плеч, на носу круглые ленноновские очки-«велосипеды», а на худом теле — настоящие, потертые американские джинсы-клеш и растянутая футболка с пацифистским значком.

— Пис, чуваки, — он вяло махнул нам рукой, пропуская внутрь. — Я Слава. Вы те самые пэтушники, что весной порвали «Громом над страною»? Слышал-слышал, мощно стелете. Проходите, только на провода не наступайте, я их вчера из ГДР-овского кабеля спаял.

Его «берлога» действительно впечатляла. Вдоль стен громоздились катушечные магнитофоны, микшерные пульты и колонки, собранные из динамиков от киноустановок. В углу валялись стопки импортного винила.

— Аппарат у тебя что надо, Слава, — я по-хозяйски оглядел помещение. — Записать нас сможешь? Нам нужна качественная бобина.

Слава Джими почесал волосатую грудь, скептически разглядывая мою самопальную гитару, которую я притащил в чехле, сшитом Люсей из старой плащ-палатки.

— Записать-то я могу. Только у меня тариф, мэн. За пленку и износ головок. Либо башли, либо хороший импортный пласт. Да и играть вы должны так, чтобы меня вставило. А то я вчера тут одних слушал — пионерия полная, «взвейтесь кострами» под фузз. Не мой формат.

Я усмехнулся. Достал гитару, воткнул штекер во вбитый в стену советский усилитель, который Слава перепаял под свои нужды.

— Формат, говоришь? Ну, слушай формат. Давид, отбей ритм. Ровно, как метроном.

Давид, который притащился с нами, послушно сел за стоявшую в углу потертую, но настоящую барабанную установку и выдал четкий, пульсирующий бит.

Я закрыл глаза. Мои пальцы сами нашли нужные лады. Я решил не церемониться и ударить самым мощным калибром, который только мог вспомнить из русского рока 80-х.

Я взял первый аккорд. Резкий, перегруженный, рваный. Теперь откашляться, чтобы голос нужный поймать и…

— Группа крови на рукаве! Мой порядковый номер на рукаве! — мой голос, низкий и хриплый, наполнил подвал мрачной энергетикой. — Пожелай мне удачи в бою! Пожелай мне… Не остаться в этой траве!

Я рубил по струнам, выдавая тот