поворачивалась к нему. Невидимые пальцы уже поднимали ее веки, ресницы дрожали в сопротивлении. Ее вдруг объяло странное, опьяняющее чувство.

– Можешь открыть глаза. Я уже положил его в лапшу, – раздался голос.

Сила, сдавливавшая ее горло, отпустила. Красный шарик на глазах распадался на частички. Чхэи наконец расслабила сжатые пальцы ног и облегченно выдохнула.

– А, ты пока не будешь есть, – пробормотала женщина, наблюдая за ней, и взяла палочки. – Ну, тогда хоть я подкреплюсь. Все равно мне недолго осталось… Как там говорят? Всякому нужен и обед, и ужин? Даже таким, как я, умирающим.

Чхэи потерла сухие ладони, размышляя, как бы аккуратно подтолкнуть собеседницу рассказать историю до конца. Женщина сразу уловила ее нетерпение и, не опуская палочек, продолжила:

– Все вокруг твердили, что у меня природный талант. Но толку от него? Всю жизнь летала, сама не зная, зачем и почему. Терпеть не могла это – парить в воздухе без какой-либо опоры. – Она только приготовилась положить в рот горячие, испускающие пар ниточки лапши, как тут же вернула их обратно в тарелку. – И вдруг в первый раз в жизни я посмотрела не на землю, на которую пыталась приземлиться, а в небо. Там звезда была такая яркая, что весь мир вокруг осветила, и сияние ее прямо в мое сердце проникло. Обычно я снов почти не вижу, а тут приснилось такое. И я сразу поняла: эта звезда и есть мой спаситель. Я пойду той дорогой, которую она для меня подсветит.

Женщина ударила себя в грудь, и палочки выскользнули у нее из руки. Чхэи поспешно взяла новые, разделила их и протянула гостье.

– Оставьте, потом подниму.

Но та все равно нагнулась за упавшими палочками и аккуратно отложила их в сторону.

– Конечно, я долго сомневалась. Все вокруг меня отговаривали. Но стоило взять дочку на руки, прижать к сердцу, как все сомнения исчезли. Смотрела на нее – и такая она была прекрасная. – Женщина сложила руки и прижала к губам, опустив взгляд.

Свет на нее падал так, что казалось, будто она, едва заметно улыбаясь, молится. Чхэи в этот не совсем подходящий момент размышляла о том, какая же одинаковая у матери и дочери ямочка у губ.

– А она все считает себя обузой. Однако именно благодаря ей я наконец почувствовала землю под ногами. А значит, только тогда смогла понять, зачем вообще летаю. Дочка позволила мне выбрать ту жизнь, которую я хотела для себя. Я, благодаря ей, жила для себя куда больше, чем кто-либо другой. – Закончив, женщина снова наклонилась над тарелкой и шумно втянула горячую лапшу.

Из глубин памяти медленно всплыл пузырик и лопнул прямо над головой Чхэи.

В воздухе разлился мягкий запах мыла. Кажется, ей было лет семь: мама складывала постиранное белье, а она сидела рядом и щебетала без остановки. Тогда весь ее интерес составляли популярные в то время поющие мультяшки с микрофонами. Всё, что она читала в книгах или видела по телевизору, моментально превращалось в мечты. Только недавно она грезила о том, чтобы стать балериной, и вот теперь она хотела петь на сцене.

Девочка, болтая без умолку, вдруг спросила у мамы, о чем мечтает она. Какой у нее тогда был взгляд? Воспоминания о ее лице расплывались, будто отражение в луже, в которую непрерывно падают капли дождя, пуская по ее поверхности рябь. Яснее всего вспоминались сложенные в стопку чистые полотенца. Каждый раз, когда мама клала сверху еще одно и аккуратно приглаживала ладонью, в воздухе разливался легкий запах свежести. Он был таким терпким и бодрящим, таким ясным, что казалось, будто ты только что проткнул кожицу апельсина ногтями.

«У меня уже есть все, о чем я мечтала. Так что мне можно и без мечты дальше жить». – Мама встряхнула оставшееся полотенце. Пылинки, закружившиеся в воздухе, пахли мокрой травой. Чхэи, сморщив тогда еще совсем маленький нос, настойчиво потребовала у мамы точного ответа. Воспоминание, казалось, позволяло увидеть еще кое-что. Кажется, мама улыбалась.

«Быть мамой. Чхэи, я мечтала стать твоей мамой». – Она крепко прижала дочку к себе. Башенка из полотенец рухнула, и по комнате разлился теплый запах, тот самый, что чувствовала Чхэи, прижавшись к материнской груди. О том, что мама в юности тяжело болела и больше не могла иметь детей, Чхэи узнала лишь спустя годы.

Девочка уткнулась носом в рукав толстовки, доходивший ей до кончиков пальцев. Чхэи купила ее на размер больше, и рукава все время спадали. Меж нитей ее ткани хранился мамин запах, и при каждом вдохе он пробирался в самую глубь носа. От него стало так уютно, словно ее целиком завернули в одеяло, нагретое на солнце.

«Ты моя дочка, и больше мне нечего пожелать».

Чхэи, конечно, знать этого не могла, но воспоминание прокручивалось и в голове у хозяина Чэ. До этого он видел только воспоминания гостьи и на миг решил, что наблюдает эту сцену глазами ее дочери. Однако, заметив, как Чхэи забавно шевелит носом, словно принюхиваясь, он понял, что это воспоминание принадлежит ей. Сердце у него быстро забилось и постепенно восстановило спокойный ритм. Накатила новая, доселе неведомая волна умиротворения, и хозяин Чэ ощутил в сердце тепло.

– Что теперь? – спросила женщина, поставив на стол пустую миску, в которой не осталось ни капли бульона.

Ее слова вырвали и Чхэи, и хозяина Чэ из уютного воспоминания девочки.

– Возвращайся обратно, той же дорогой, – будто ничего не произошло, ответил хозяин Чэ, подхватил миску и сделал движение подбородком в сторону двери.

– Получается, все? Вот бы хоть разок еще увидеть дочку…

– Все, что я мог сделать, уже сделал.

– Вредный вы, однако. Хоть попрощаться-то дайте, последний раз ведь.

Ее сутулые плечи еще сильнее опустились, и маленькая фигура женщины показалась совсем крошечной. Понять ее невысказанную тоску могла лишь Чхэи. Женщина прикусила губу и начала грызть внутреннюю сторону щеки, сдерживая слезы. Там, где обычно появлялась ямочка, проступили очертания уголка зуба. Так она пыталась подавить свое желание увидеть дочь еще хоть раз. От этого сердце Чхэи болезненно сжалось.

– Вы хотите ей что-то сказать, да? – тихо спросила девочка, сжав ее руку. Выслушать гостью – самое малое, что она могла сделать.

Женщина сначала не решалась заговорить, но все же произнесла сдавленным от слез голосом:

– Да. Что ей необязательно быть всегда сильной. Что, стараясь быть сильной, она только сама себе делает хуже. Что если она так и будет крепиться рядом со мной, то совсем себя измотает. Я бы сказала ей, что никогда ее не оставлю одну, всегда буду рядом, всегда на одном и том же