о том страшном мире, из которого они с матерью бежали. И почему здесь, рядом с отцом Дементием ни света, ни тепла не чувствуется...

... — Давай ведро, сам понесу, — сказал ей Лешка, когда случилось им вместе за водой идти.

Одной бабе нельзя: мало ли, зверь какой увяжется, или под лед провалится бедовая? Обычно по двое и ходили, а тут Лешка мимо шел, вызвался. А Прасковья так обрадовалась, что аж подпрыгнула. Хорошо, тетка не видела. Огрела бы ее коромыслом-то.

День выдался морозный, солнечный. Снег искрился и переливался серебром и самоцветами. Помнится, были у Галины серьги такие, блескучие! Сняла их тетка, потому как грех. А куда дела, неведомо. Неужели, выкинула? Жалко…

Прасковья обернулась, глянув на темнеющие в морозном воздухе темные крыши: дымок столбом в небо вьется только над избой Дементия.

— Холодно тебе? — Ресницы и волосы под шапкой у Лешки подернулись инеем.

Прасковья вытащила ладонь из рукавицы и дотронулась до его щеки. И сразу стало так щекотно и жарко, словно огоньки по телу побежали.

— Красивая ты, Прасковья, — вдруг сказал он.

А она будто того и ждала! Красивая, ой...

— Завтра на охоту пойду. Отец разрешил.

«Да как же? Один, что ли?!» — Прасковья ткнула пальцем в сторону заснеженной чащи, выпучила глаза и покачала головой.

Алешка усмехнулся, глянул на нее с вызовом:

— Может, и кабана завалю!

Она показала указательный палец и вопросительно нахмурилась.

— Боишься за меня? Не бойся, справлюсь!

Она опять замотала головой, схватила его за рукав. Идти в одиночку на дикого кабана?! Да он с ума сошел! А ежели что случится?

— Жалеешь? — удивленно пробормотал он. — Глупая, бабья жалость только силы отнимает.

Прасковья топнула и отвернулась обиженно.

— Да ладно, не один я буду. Кто ж на кабана в одну харю двинется? Но спасибо тебе, что беспокоишься. Хорошая ты, Прасковья. Отец сказал, что ружье в собственность даст, потому как я ему верой и правдой служу.

Она замерла, недоверчиво посмотрела. Да что же он говорит?

Ох, гореть ей в адском пламени за свои чувства! Неужели не видит Лешка, как она по нему страдает? Да ведь сказал же: красивая, хорошая...

— Я за водой, — коротко бросил он. — Здесь стой!

Лешка стал спускаться по замерзшим, вырубленных топором ступеням к полынье. За ночь она меньше становилась, а все равно, боязно. Не дай бог опрокинуться — под лед уйдешь... к водяному царю...

Прасковья было за Лешкой потянулась, но осталась, как было велено. Он оглянулся и широко улыбнулся.

Может, сладится у них? — вдруг встрепенулось ее сердце. И опять стало щекотно и жарко. Как от беличьего хвоста...

Глава 12

Аглая услышала нежный переливчатый смех Ирины, когда мыла окно в кабинете. Ей с трудом удалось его открыть, потому что рамы слиплись. Но внутри и снаружи скопилось столько пыли и сухих насекомых, что Аглая была решительно настроена довести дело до победного конца. В ней будто второе дыханье открылось, хотелось всего и сразу. Дома все делалось через силу, потому что как ни старайся, а все равно носом ткнут. Она уже и забыла, что можно петь, когда готовишь, или кружиться со шваброй, представляя себя на балу. Кто-то скажет, глупо, но счастье внутри женщины всегда проявляется в делах. Тогда и еда вкуснее, и дом становится уютнее и теплее, даже если не нашпигован модной техникой и дорогой мебелью.

«Неужели нельзя лишний раз с пылесосом пройтись? Ты же дома сидишь, ничем не занята!»

«Опять Тимоха картинки дурацкие рисовал? Только глаза портит! Что за мужик вырастет? Сопливая рохля!»

«Боренька мясо любит нежное, а ты вечно пережариваешь, Аглая! Учу тебя, учу. И блины у тебя толстые, и суп жидкий!» Свекровь всегда была на стороне сына и старательно не замечала ни припухших глаз, ни синяков, ни напряженной атмосферы в доме. Виновата всегда женщина. И ведь Аглая верила, старалась измениться, стать лучше.

Вот так принимаешь за чистую монету упреки, ищешь в себе изъяны, ковыряешь незаживающие раны. А любовь через них просачивается, утекает, исчезает в серой обыденности. Остается лишь боль и тугая спираль внутри, от которой перехватывает дыхание и саднит в горле. А ведь ребенок смотрит на тебя, на то, как ты справляешься со стрессом, и учится. Поступки взрослых важнее слов. Так что не обманешь...

И вот, когда она, стоя на подоконнике возила мокрой тряпкой по стеклу, щурясь от солнечных бликов, в отдалении и раздался смех Ирины. Счастливый, беззаботный, от которого у нее потеплело на душе.

Саму Ирину Аглая еще не видела, и не понятно было, идет ли подруга к усадьбе, или просто гуляет где-то поблизости. Вода в тазу стала темно-серого цвета, воздух пах вольготно цветущими в тени под окнами ландышами и типографской краской. Аглая встала во весь рост и широкими движениями, до скрипа, стала стирать воду скомканным газетным листом. Стопку старых пыльных газет она нашла возле печки.

Тимофей все это время сидел за столом и обводил простым карандашом кленовый лист на тетрадном листе и, кажется, был очень увлечен.

Аглая спрыгнула с подоконника, взяла таз и уже хотела было отнести его на кухню, чтобы вылить грязную воду в раковину, но вспомнила одну примету, о которой ей говорила бабушка. Раньше, когда та жила в своей деревне, использованную воду выливали под дерево, чтобы в доме всегда царило благополучия, достаток и мир. Интересно, если бы Аглая так и делала, живя с Борисом, сработала бы эта примета?

— Угу, с ведром с шестого этажа и обратно. На радость соседям, — пробормотала она с горечью и решительно понесла таз к выходу. Но тут Тимофей вдруг оторвался от рисунка и окликнул ее:

— Послушай, мама, что я придумал!

— Конечно, я тебя слушаю, сынок! — Аглая придержала таз бедром и потерла влажным запястьем щеку.

Мальчик положил ладошку на рисунок, поерзал на стуле и, немного сбиваясь с ритма, произнес:

— Вот лист... и он ребенок клена... Совсем, совсем еще зеленый! Но ветер дунул, он упал. Все потому, что листик мал…

Аглая ахнула:

— Это ты сам сочинил?

— Да. Но получилось грустно. Вот если бы у меня были цветные карандаши, я бы сочинил веселое.

— Да, я. я понимаю! — У нее увлажнились глаза и защекотало в носу: «Рохля?! Нет! Тимоша — замечательный, талантливый ребенок!» — Завтра же куплю тебе