И вот в тот вечер гармоничная чета зашла в рыбный на углу Вертер-стрит, купила палтуса. А в газетном киоске, через один дом, плакаты кричали наперебой: «Впечатляющее действо в Вестминстерском аббатстве», «Похороны Фарла, величественное зрелище», «Великий художник нашел упокоение» и т. д., и т. п.

Глава VI

Утро в Патни

Был, конечно, брак, вступление в брак, но во всем прочем было так, будто он попал в рай. Рай есть отсутствие забот и целей. Рай – это где вы не хотите того, чего у вас нет. Рай – это окончательность. Окончательность – вот именно. Сентябрьским утром, после медового месяца и обустройства, он встал лениво, намного позже жены, и, надев халат бордо (который Элис обожала), пошире отворил окно и долго наблюдал ту часть вселенной, которая включала Вертер-стрит и небеса над нею. Вот появилась крепкая старуха с огромным ведром, а в нем букеты; ему огромнейшее удовольствие доставил вид этой старухи; вид этой старухи привел его в восторг. Почему? Ну, неизвестно почему, ну, может, потому, что она так и пышет жизнью, она – часть этой великолепной земли. Все на свете ему приятно; все отлично, все так красиво. Он принял теплую ванну; ванная не снабжена наиновейшими удобствами, но Элис сумеет и телегу удобно приспособить для мытья. Бродя туда-сюда по второму этажу, внизу он слышал звуки спокойной, плодотворной деятельности. По утрам она занята; ее глаза как будто говорят: «С того часа, когда я встаю, и до обеда не рассчитывай, пожалуйста, на мою моральную и интеллектуальную поддержку. Я у тебя под боком, но я у руля, и мне нельзя мешать».

Потом он спустился, свеж, как юноша, хоть мыс, мешавший видеть собственные пальцы на ногах, стремился скорее к увеличению. Гостиная – святилище для его завтрака. Завтрак жена сама ему подаст – в беленьком фартучке, – едва он здесь объявится! Яйца! Тосты! Кофе! Кажется, ну что такого в этом завтраке; однако же в нем все-все-все. Лучше завтрака и придумать невозможно! Он съел, наверно, пятнадцать тысяч завтраков по разным отелям прежде, чем Элис ему показала, что такое настоящий завтрак. Подав ему все, что положено, она чуть помешкает, потом, взяв со стула, ему протянет «Дейли телеграф».

– Вот твоя «Телеграф», – скажет она весело, отрекаясь от всякого права собственности и от всякого интереса к «Телеграфу». По ней, газеты – игрушки для мужчин. В жизни не заглянула она в газету, в жизни не стремилась узнать, что происходит в мире. У нее и так дел по горло! Политика и все такое – ее это не волнует! Ее занимает жизнь. Надо жить, и все. Жить каждый час. Прайам сразу понял, что наконец-то он припал к самому истоку жизни.

В ней двадцать страниц, в «Дейли телеграф», больше, чем человек может осилить, если б даже читал с утра до вечера и с вечера до утра, отрекшись от пищи и питья. И все притом до того приятно, до того разнообразно! Эта газета вас как бы нежно убаюкивает; идеальная приправа к яйцу в мешочек, опершись на кофейник, эта газета как бы олицетворяет незыблемость Англии на море. Прайам ее складывает поперек; прочитывает все статьи до сгиба; потом переворачивает, приканчивает остальное. Отдав должное газете, он углубляется в себя и бродит по комнате, крутя в пальцах сигарету. Ах! Первая сигарета! Стопы сами ведут его на кухню, вернее, к ее порогу. Жена занята работой. Каждая ручка, каждый предмет, который может пачкать, обернут тоненькой бумажкой, вдобавок у нее для хозяйства особые перчатки, чтоб руки оставались безупречными; и дом в эти утренние часы (царство плит особенно) как будто сплошь в папильотках.

– Элис, я пойду пройдусь, – сказал он, надев идеально начищенные штиблеты.

– Очень хорошо, душка, – ответила она, сосредоточенная на своей работе. – Обед как всегда.

Она не требует, чтоб он держался за ее юбку. Он у нее есть. Она в нем уверена. И с нее довольно. Порой, как женщина простая, вдруг получившая в наследство жемчужное ожерелье, она, так сказать, вынимает его из шкатулки, разглядывает, опять кладет на место.

У калитки он помешкал, раздумывая: налево ли пойти, к Главной улице, или направо, к Оксфорд-стрит. И он пошел направо, хоть и налево было б тоже очень даже хорошо. На пути встречались ему одни служанки да рассыльные. Девушки в белых чепцах терли дверные ручки, окна, либо неслись по улице, как беглые монашки, либо в нежной задумчивости смотрели из окон. Мальчишки вечно запрыгивали, спрыгивали с дрожек, или с велосипедов, развозя еду-питье с такой поспешностью, как будто Патни – осажденный лагерь. Все это было безумно увлекательно и таинственно, особенная же таинственность заключалась в том, что возвышенные, избранные особы, ради которых из кожи вон лезли все эти мальчики и девочки, пребывали вечно незримы. А вот и газетный киоск, и, как всегда, Прайам понаслаждался анонсами. Сегодня, например, «Дейли иллюстрейтед» не сулила ничего, кроме «Портрета мальчика двенадцати лет, весом в двести килограмм», «Рекорд» страстно шептала: «Что сказал немец Королю. Особый выпуск», «Джорнэл» вопила: «Блистательная победа Суррея», а «Курьер» орала: «Неписанный закон Соединенных Штатов. Опять скандал».

Ни за какие коврижки не стал бы он заглядывать в сами эти органы; он и по анонсам легко мог судить о том, какие такие вчерашние чудеса почему-то упустила почтенная «Телеграф». Но вот в «Файнэншл таймс» он увидел: «Ежегодное собрание компании Кохун. Бурные сцены!» И он купил «Файнэншл таймс», и сунул в карман – для жены, учитывая, что у нее интересы в пивоварне Кохунов, и, возможно, явится желание взглянуть на этот их отчет.

Простые радости жизни

Пересекши Саут-Уэстерн-роуд, он попал на Аппер-Ричмонд-стрит – улицу, которая всегда развлекает его и умиляет. Это – улица контрастов. Известно, что немного лет тому назад то была священная улица, где ступали только избранные ноги, где каждый дом, крещенный собственным именем, стоял в собственном саду. Ныне же, благодаря усилиям энергических людей, на ней выросли церкви, красные, большие, с гигантскими колоколами, и магазины, где продаются ткани и одежда, где вы приобретете блузку за шесть шиллингов одиннадцать пенсов, и ателье фотографов, и банки, и табачные лавки, и конторы аукционистов. И все-все виды омнибусов бегут по ней. И, как ни странно, она, при всем при том, хранит свою задумчивость и гордость. Везде, где только выдастся местечко, – гигантские плакаты, сплошь посвященные еде и развлеченьям.

Вот восьмифутовый окорок, с которым не управиться за месяц целому