газовой плитой – домашняя работа для вас пара пустяков. Никогда вас не допекает спесь, зависть или желание точно знать, что делают богатые, чтобы потом с них обезьянничать. Читаете вы в охотку, если ничего поинтересней нет на примете, конечно, лучше иллюстрированные газеты и журналы. С искусством вы, пожалуй, в общем, дела не имеете, и вам в голову даже не приходит, что из-за него можно ночами ворочаться без сна. Вы, в общем-то, богаты, а все потому, что тратите вы меньше, чем получаете. Никогда не рассуждаете вы об истинных причинах явлений, не ломаете себе голову над тем, как, возможно, будет развиваться общество в течение ближайшего столетия. Если вы увидите на улице несчастного старичка или старушку, вы купите у несчастного старичка или старушки коробок спичек. Что касается общественного устройства, ваш справедливый гнев вызывают главным образом богачи, которые, делая деньги, последний кусок хлеба изо рта готовы вырвать у голодного человека. Единственное, что слегка омрачает полное счастье в Патни – это шум на Главной улице, нехватка приличных прачечных и манеры пожилой дамы на почте – миссис Чаллис на почте нравятся другие дамы), и то, что нету в доме подходящего мужчины.

Жизнь в Патни представилась Прайаму Фарлу чем-то, приближающимся к утопии. На него дохнуло романтикой – романтикой здравого смысла, простоты и доброты. Он начал понимать, что собственное существование его до этого дня все сплошь было несчастным, тщетным стремленьем к невозможному. Искусство? Но что такое искусство? К чему оно ведет? Ему вдруг плевать с высокой горы стало на искусство, вдруг опротивели все формы деятельности, к которым он привык, которые ошибкой принимал за жизнь.

С домиком, спокойным, прочным, всегда одним и тем же, не сравнятся никакие самые прекрасные отели всей Европы.

– Вы ж тут долго не пробудете? – спросила миссис Чаллис.

– Ах нет, – отозвался он. – Что-то надо решать.

– На другое место поступите? – осведомилась миссис Чаллис.

– На другое место?

– Ну? – Ее улыбка была в высшей степени ободряющая, убедительная.

– Как-то сам не знаю, – проговорил он робко.

– Кое-что небось скопили. – Она все так же улыбалась. – А может, и не скопили. Это ж дело случая. Я всегда говорю. Это же как взяться. С чего начать. Я никогда не осуждаю, если у кого нет сбережений. А уж мужчины!.. – кажется, она хотела подчеркнуть, что мужчин в первую очередь надо извинить, если у них нет сбережений.

Женщина широких взглядов; это ясно. Понимающая – многое, человеческую природу особенно. Не из тех созданий, которые встречаются порой мужчине, созданий, которые вечно начеку, всегда готовы на вас напасть, совершенно неспособны снизойти к вашим слабостям – мягких, улыбчивых созданий с тонкими губами, слегка поредевшими на лбу волосами и с этим их: «Ах, вы мне только не рассказывайте». У миссис Элис Чаллис рот был широкий, как ее понятия, и пухлая нижняя губа. Она из тех женщин, которые, так сказать, бегут тебе навстречу, едва ты только еще начал пересекать опасную дорогу между противоположными полами. Она все понимает, потому что хочет понять. А если чего и не поймет, себя обманет, решив, что поняла, а это, в сущности, одно и то же.

Она – живое доказательство тому, что для ее пола социальные различья неважны. В ее случае вообще ничто не важно, кроме различия, куда глубже всех социальных различий – исторического различия между Адамом и Евой.

Она была как бальзам для Прайама Фарла. Таким же бальзамом была б она, наверно, и для царя Давида, для Урии Хеттеянина[11], для Сократа, Руссо, лорда Байрона, Гейне и Чарли Писа. Все они, конечно, с радостью прибегли бы к ее утешению.

Весь ее состав притягивал Прайама Фарла, как наэлектризованный магнит. Свободно нежиться в лучах ее сочувствия – да это была бы высшая награда после всех печалей! Как хорошая гостиница после мыканья по большим дорогам, как оазис после песчаных бурь, как прохлада после зноя, перевязка после нагноения раны, сон после бессонницы, покой после нещадной пытки. Одним словом, ему захотелось все ей рассказать, ибо она не потребует трудных разъяснений. Она сама дала ему повод, помянув про сбережения. В ответ на ее предположение «кое-что небось скопили», можно небрежно бросить:

– Да, сто сорок тысяч фунтов.

И уж потом – постепенно, постепенно – он ей полностью откроет, в какую переделку он попал. В пять минут он ей доверит главное, и она поймет, а уж потом он ей расскажет, как мучился, какое унижение претерпел за полчаса в аббатстве, и она изольет на саднящую его рану свое чудодейственное миро. И тотчас рана затянется, и вдвоем они решат, что же ему теперь делать.

Да, она его прибежище, щедрое возмещение судьбы в потере Генри Лика (прах которого покоится теперь в Национальной Валгалле).

Но надо как-то так начать, чтоб постепенно, постепенно от одного перейти к другому. Но, пожалуй, как-то даже грубо получится, если взять и брякнуть: «Да, сто сорок тясяч фунтов».

Сумма до нелепости громадная (хоть точная).

Но вся штука в том, что если сумма не поразит ее своей громадностью, то никак и не удастся перейти к постепенным, постепенным объяснениям.

Нет, надо изобрести иной какой-нибудь подход. Например: «А знаете, произошла ошибка с так называемой смертью Прайама Фарла».

«Ошибка!» – она воскликнет, вся внимание.

Тогда он скажет: «Да, на самом деле Прайам Фарл не умер. Это его слуга умер».

И она выпалит: «Но ведь это вы его слуга!»

А он только головой покачает, и тогда она вскричит: «Так кто же вы такой?»

И он скажет – тихо и спокойно: «Я Прайам Фарл. Сейчас я вам точно расскажу, как все это произошло».

Вот таким бы образом сложился разговор. Таким образом он бы сложился, стоило его начать. Но, как и в дверях у епископа, как во дворе у епископа, он ничего не мог начать. Он был не в силах вслух произнести необходимые слова. Произнесенные вслух, слова эти звучали бы смешно, неискренне, безумно, и даже от миссис Чаллис глупо было ожидать, что она их поймет, а тем более им поверит.

«Знаете, произошла ошибка с так называемой смертью Прайама Фарла».

«Да, сто сорок тысяч фунтов».

Нет, невозможно из себя выдавить ни той ни другой фразы. Бывает правда, столь странная, что стесняешься, чувствуешь себя виноватым прежде, чем начнешь о ней рассказывать; о ней рассказываешь, извиняясь; краснея; заикаясь; по твоему виду ясно, что ты и не надеешься, что тебе поверят; ты выглядишь идиотом; ты чувствуешь себя идиотом;