Вздох этот набрался благородства, силы и значения от великих стен и отдал их сторицей.

И все это из-за него! Он по-своему набрасывал краски на холст, и только, и вот вся нация, которой всегда он отказывал в художественном вкусе, нация, которую всегда он свирепо обвинял в сентиментальности, так торжественно предает его земле! О, божественная тайна искусства! Величие Англии его сразило! Он не догадывался о собственном величии, ни о величии Англии.

Умолкла музыка. Он случайно глянул на то печальное оконце, ютящееся в вышине, там, куда не досягала ни одна рука людская. И мысль о том, что вот это оконце столетиями горит смиренно, отрешенно, как отшельник, над городом и над рекой, вдруг так его проняла, что больше он на него смотреть не мог. Ах, неизбывная печаль какого-то оконца! И взгляд его опустился – опустился на гроб Генри Лика с этим белым крестом, со всею славой Англии с ним рядом. И тут уж Прайам Фарл был не в силах сдерживаться. Мука, мука, как у женщины в родах, охватила его, и страшный стон чуть не разодрал его надвое.

Ужасный стон, неприкрытый, наглый, громкий. За ним последовали другие. Прайам Фарл трясся от рыданий.

Новая шляпа

Органист спрыгнул с сиденья, возмущенный таким безобразием.

– Нельзя, нельзя, прекратите эти звуки, – шепнул органист.

Прайам Фарл от него отмахнулся.

Органист, по-видимому, не знал, что дальше предпринять.

– Кто это? – шепнул один из молодых людей.

– Понятия не имею! – сказал органист убежденно. Потом – Прайаму Фарлу: – Вы кто такой? Вы не имеете права здесь находиться. Кто дал вам разрешение сюда войти?

А раздирающие рыдания все сотрясали толстого, смешного пятидесятилетнего человека, совершенно забывшего о приличии.

– Чушь какая-то! – шепнул молодой человек, тот, что шептал и прежде.

Хоры смолкли.

– Вас ждут! – возбужденно шепнул органисту другой молодой человек.

– Ах, да пошли они!.. – шепнул переполошенный органист, не усомнившись указать адрес, но тем не менее, как акробат, запрыгнул на свое сиденье. Пальцы и башмаки тотчас взялись за работу, но, играя, он выворачивал шею, шепча:

– Лучше за кем-нибудь пойти.

Один из молодых людей быстро и скрипуче сбежал по лестнице. К счастью, органу с хором удалось сплотиться и заглушить рыдания. Скоро мощная рука из-под черной сутаны легла на плечо Прайама. Он отчаянно выдергивал плечо, но все напрасно. Сутана и двое молодых людей поволокли его к лестнице. Все трое спускались, валко, спотыкливо. А потом отворилась дверь, и Прайам очутился под открытым небом, за аркадой, судорожно дыша. Его мучители судорожно дышали тоже. Они смотрели на него с торжествующей угрозой, будто думали «Вот мы какие молодцы», и решали, что бы им еще такого учинить, и не могли решить.

– Билет предъявите! – потребовала сутана.

Прайам пошарил, но не нашел билета.

– Кажется, потерял, – еле выговорил он.

– Ладно, имя-фамилие как?

– Прайам Фарл, – ответил Прайам Фарл механически.

– Сбрендил, видно, – пробормотал презрительно один из молодых людей. – Пошли, Стен, из-за такого типа еще наш псалом пропустим. – И оба удалились.

Затем явился юный полицейский, по выходе из святилища натягивая шлем.

– Что за дела? – спросил этот полицейский уверенным тоном, обеспеченным всей мощью империи.

– Вот, возле органа безобразил, – заметила сутана строго, – и заявляет, как будто бы имя-фамилие ему Прайам Фарл.

– О-о! – сказал полицейский. – А-а! А кто его допустил к органу?

– Почем я знаю, – ответила сутана. – У него и билета даже нету.

– А ну вон отсюда! – крикнул полицейский, яростно хватая Прайама за плечо.

– Я буду вам весьма признателен, если вы меня оставите в покое, – сказал Прайам, вся природная гордость которого восстала против этих тисков закона.

– Ах, вы будете, будете, да? А это мы еще посмотрим. Это мы еще посмотрим, да.

И он поволок Прайама вдоль аркады, под приглушенные такты: «…Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц…»[8] Таким манером они не очень сильно продвинулись, когда встретили другого полицейского, уже старше.

– В чем дело? – спросил старший полицейский.

– Пьяный, в аббатстве безобразил, – ответил младший.

– А нельзя идти тихо-спокойно? – спросил Прайама старший полицейский с тенью сострадания.

– Я не пьян, – свирепо рыкнул Прайам; он еще не освоился в Лондоне и не понимал, как глупо пререкаться со сторожевыми псами правосудия.

– Нельзя идти тихо-спокойно? – повторил старший полицейский, уже без тени сострадания.

– Можно, – сказал Прайам.

И он пошел тихо-спокойно. Опыт учит с быстротою молнии.

– Где же моя шляпа? – спросил он почти тотчас, невольно останавливаясь.

– Эка! – сказал старший полицейский. – А ну пошли живей!

Он шел между ними, растягивая шаг. Но едва они вошли во двор епископа, левая рука Прайама, нервно шаря в кармане, наткнулась на кусок картона.

– Вот мой билет, – сказал он. – А я думал – потерял. Я совершенно ничего не пил, и лучше вы меня отпустите. Все это ошибка.

Процессия замерла на то время, пока старший полицейский очарованно изучал официальный документ.

– Генри Лик, – расшифровал он имя.

– А всем говорил, как будто бы Прайам Фарл он, – пробормотал младший полицейский, засматривая через плечо товарища.

– И ничего подобного, – поспешно вставил Прайам Фарл.

Покуда старший вдумчиво оглядывал пленника с головы до ног, явились двое мальчишек, образовали толпу, но она тотчас рассеялась под грозным взором.

– Непохоже, чтоб он столько выхлебал, что омнибус вымыть можно, а? – засомневался старший полицейский. – Слышьте, мистер Генри Лик, – продолжал он, – знаете, чего бы я на вашем месте сделал? Пошел бы и купил новую шляпу на вашем месте, и живо!

Прайам поспешил прочь и слышал, как старший полицейский наставлял младшего:

– Он жентльмен, вот он кто, а ты балда. Забыл, что ты при исполнении?

И уж такова сила совета, данного при известных обстоятельствах лицом, облеченным властью, что Прайам Фарл пошел-таки прямо-прямо по Виктория-стрит, и в знаменитой лавке дешевых шляп, у Сотера, в самом деле купил себе новую шляпу. Потом он взял таксомотор на стоянке напротив Военных товаров, кинул адрес: отель «Гранд Вавилон». И когда машина набрала скорость, но не раньше, он разразился неудержимой бранью. Он ругался от души, разнообразно, бесстыдно, беспощадно, по французски и по-английски сразу. И он не переставал ругаться. Такое поведение я не берусь оценивать; но что было, то было, скрывать не стану. Порыв его иссяк до того, как он добрался до отеля; вся Парламент-стрит была запружена – сплошной затор – по случаю его похорон, и шоферу пришлось искать обходных путей. Наругавшись вволю, Прайам стал понемногу успокаиваться. Правда, возле отеля, исключительно на нервной почве, он дал шоферу полкроны – ни с чем не сообразно.

Другой таксомотор подъехал