Один из подручных Штерна, грузный мужик с волосатой грудью, не выдержал. Он сгреб смеющуюся Машу в охапку, что-то жарко зашептал ей на ухо. Девушка хихикнула, игриво шлепнула его веником. Они вдвоем поднялись и, покачиваясь, вышли через боковую дверь в соседнее помещение — специальную комнату отдыха.

Буквально через минуту оттуда сквозь деревянную перегородку донеслись отчетливые, ритмичные скрипы топчана и громкие, сладострастные, ничуть не скрываемые женские стоны.

Я лежал на полке с закрытыми глазами. Лицо мое оставалось непроницаемым. Но, мать вашу за ногу, моему телу было восемнадцать лет!

Гормоны в этом возрасте плещут через край, как вода из дырявого брандспойта. Физиологию обмануть невозможно. Вид мокрой, полуголой Даши, которая сейчас массировала мне икры, и откровенные звуки за стеной завели юношескую плоть с полоборота.

Мой внутренний старый полковник матерился последними словами, пытаясь обуздать этот физиологический бунт. «Держи себя в руках, солдат! — рычал я про себя. — Ты на задании! Ты перед волками!»

Я резко сел на полке.

— Жарко у вас, Лев Борисович. Пойду остыну.

Я спрыгнул на пол и вышел в моечную. Там, под потолком, висело огромное деревянное обливное ведро. Я дернул за цепь.

Ледяная, колодезная вода с грохотом обрушилась мне на голову. Холод сковал дыхание, сердце на секунду остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Кожа покраснела, покрывшись пупырышками.

Ух, красота!

Отлично. Гормоны забились в панике по углам организма. Разум снова стал холодным и ясным. Я растерся жестким полотенцем и вернулся в предбанник, где уже накрывали стол.

Штерн сидел в махровом халате. Он внимательно наблюдал за мной. Он видел, как я отреагировал на девчонок, и видел, как я сам себя остудил. Ему понравился мой контроль.

Стол в комнате отдыха ломился от яств, совершенно немыслимых для простого советского человека. Огромное блюдо с вареными, истекающими соком раками. Нарезка из белорыбицы и осетрины горячего копчения. Запотевшие, покрытые инеем бутылки с чешским пивом. В хрустальных икорницах горкой лежала черная и красная икра.

— Присаживайся, Гена. Угощайся, — Штерн махнул рукой на свободное кресло.

Я сел. Налил себе в кружку не пиво, а темный, домашний хлебный квас из кувшина. На пиво я старался не налегать. Алкоголь развязывает язык, а мне сегодня нужно было больше слушать. Я подцепил вилкой кусок жирной осетрины. М-м-м-м… Рыба растаяла во рту.

Штерн взял кружку с пивом. Сделал глоток. Его люди сидели вокруг, уплетая раков и одобрительно кивая словам хозяина.

— Знаешь, Гена, почему мы здесь собрались? — Лев Борисович откинулся на спинку кресла. Его голос стал философским, глубоким. — Я смотрю на тебя и вижу потенциал. Ты умный парень. Умеешь держать удар. Умеешь организовывать людей. Твои дружинники с красными повязками… это изящно. Очень изящно. Баксан и его гопота — это грязь. А ты работаешь с умом.

Штерн вздохнул, обведя рукой богатый стол.

— Посмотри на эту страну. Огромная, богатая империя. Но нормальным, деятельным людям в Советском Союзе не дают развернуться! Нас душат. Душат планами, инструкциями, партийными идиотами. Государство заставляет нас быть серыми мышами. Работать от звонка до звонка за сто двадцать рублей в месяц.

Он наклонился вперед. В глазах зажегся фанатичный блеск.

— Не то что на Западе! Там, если ты хваткий, если у тебя есть мозги и умелые руки — ты можешь делать любое дело! Ты построишь империю! Ты даешь людям товар, который они хотят! А мы? Мы вынуждены прятаться по подвалам. Шить куртки и сапоги по ночам. Мы даем людям моду, качество, дефицит. Мы — настоящая экономика этой страны! Но для ОБХСС и прокуратуры мы — преступники. Расхитители.

— Золотые слова, Лев Борисыч, — поддакнул один из быков, хрустя клешней рака. — Давят, суки легавые. Жить не дают.

Я слушал. Ел рыбу. Пил квас. Я понимал его логику. Логику хищника, которому тесно в клетке социализма. В моем будущем, в девяностых, такие как Штерн станут олигархами, депутатами и министрами. Они легализуют свои капиталы. Но сейчас они были вне закона. И ради своих миллионов они ломали судьбы, покупали чиновников и убивали конкурентов.

— Вы правы, Лев Борисович, — я осторожно вступил в разговор. — Система неповоротлива. Но система имеет силу. И против нее в лоб не попрешь. Нужно быть гибче.

— Вот! — Штерн радостно указал на меня пальцем. — Гибче! Именно это слово! И ты, Гена, показал эту гибкость. Твоя дружина — это идеальный щит для кое-чего нужного. Давай, выпьем!

Застолье продолжалось. Алкоголь тек рекой. Мужик, уединявшийся с Машей, вернулся за стол, красный, потный и довольный. Атмосфера стала расслабленной.

В какой-то момент Штерн хлопнул в ладоши.

— Гена! Мне докладывали, что ты не только кулаками махать умеешь. Говорят, ты в местном ДК фурор устроил. Музыку играешь западную, голос у тебя правильный. А ну, спой нам! Душа просит искусства!

Один из подручных тут же вскочил и принес из угла хорошую, дорогую испанскую акустическую гитару «Кремона». Положил мне на колени.

Я не стал ломаться. Взял инструмент. Провел по нейлоновым струнам. Звук был бархатным. Я задумался на секунду. Что спеть этим людям? Блатняк? Про зону и матушку? Нет. Они мнят себя хозяевами жизни, борцами с системой. Им нужна другая песня. Им нужна жесткая философская правда.

Мой выбор пал на «Алису». Константин Кинчев напишет эту вещь еще очень нескоро. Но ее посыл идеально ложился на этот дымный, пропитанный коньяком и пивом вечер в подмосковной бане.

Я взял жесткий, ритмичный аккорд. Ударил по струнам. Мой голос, низкий и хриплый, заполнил комнату отдыха.

Штерн замер с кружкой у рта. Присутствующие притихли. Я набирал ритм.

Я ударил по деке ладонью, задавая барабанный бит. Голос сорвался на агрессивный, рычащий хрип. Тот самый, кинчевский драйв.

— И заревели истошно глотки:

«Всех причесать!»

И глохли тонкие перепонки:

«Лечь! Встать!»

Слова били их прямо в нужный нерв. «Всех причесать» — это была их главная боль. Советская уравниловка, которая не давала им выделяться своими миллионами. «Лечь! Встать!» — ненавистные приказы партии и ОБХСС. Я пел о системе, которая давит личность.

Я закончил песню резким, глухим ударом по струнам.

В бане повисла звенящая тишина. А потом они взорвались.

Двое засвистели. Мужик с красным лицом стучал кулаком по столу.

— Точно! Бляха-муха, как же точно спел! — орал он. — Всех причесать хотят, суки! Под одну гребенку!

— Мощно! Какая силища! — Штерн захлопал в ладоши. Глаза его горели искренним восторгом. — Как