к коже, в тайне желая, чтобы солнце никогда не всходило, лишь бы мне не пришлось ее отпускать.

Или все началось еще раньше?

На ум приходит Каэль. Вернее, те многочисленные разы, когда его имя слетало с губ Элары. — Каэль открывается мне. У него хотя бы есть сердце. Я была на столе у очага… — Повсюду грязные руки, готовые раствориться в моей жене, будто…

Дыхание прерывается. Одна мысль об этом мальчишке скребет внутренности, как ржавое лезвие. Я убеждал себя, что это лишь презрение к его праведности, дерзости и постоянному неповиновению на протяжении многих лет. Теперь я вижу это уродство таким, какое оно есть.

Обжигающая, собственническая ревность.

Я пялюсь на красную струну в зеркале, и покров отрицания истончается с каждым ударом сердца. Мне следовало догадаться. Библиотека. Внезапное стеснение в груди, когда я по глупости поцеловал ее. Часовня. Покалывание под ребрами, когда я произносил эти гнилые клятвы. То была не боль от старой раны, а симптомы давно забытого чувства.

Я влюбляюсь в Элару.

Или, возможно… уже влюбился.

Я смотрю на единственную зажившую струну, толстую и крепкую, и чем дольше смотрю, тем сильнее подкатывает тошнота. Эта неистовая тоска, этот пугающий порыв, эта боль, от которой кажется, будто ребра раздвигают ломом… и все из-за одной струны? Одной?

Холодная и острая паника вонзается в живот. Если одна-единственная зажившая струна может превратить бога в ревнивого, тоскующего дурака, что же будет, когда их станет две?

Я не хочу этого знать.

Накинув плащ, чтобы скрыть кости, я отворачиваюсь от зеркала к заваленному вещами столу. Элара сидит там, ссутулившись над свитками, прижавшись головой к стопке раскрытых книг. Ее каштановые волосы рассыпались по чуть приоткрытому во время дыхания рту.

Утром тело накажет ее за такую позу. Затекшая шея. Стреляющая боль. Смертная чепуха, которая не имеет ко мне никакого отношения.

И все же я уже иду к ней.

Я просовываю одну руку под колени Элары, другую — ей за спину, и осторожно поднимаю, чтобы не разбудить. Любой смертный проснулся бы от прикосновения Смерти. Одно мое присутствие они часто чувствуют кожей. Волоски на руках встают дыбом. Воздух внезапно холодеет. В животе все замирает. Тот самый инстинктивный взгляд через плечо, будто они заметили, что я наблюдаю.

Но моя жена? О, она спит дальше.

Меня раздражает то, как безопасно она себя чувствует. Словно жизнь, проведенная за рытьем могил, приучила ее не бояться бога, который их наполняет. Она тихо выдыхает и сворачивается в моих руках, доверчиво вцепившись в плащ.

У меня перехватывает дыхание от этой будничной близости, и в груди снова что-то тянет, скручивает и щиплет. Моя вторая сердечная струна, без сомнения — ее разорванные концы прямо сейчас пытаются срастись.

Будь я мудр, я бы бросил ее.

Вместо этого я несу ее к кровати, всего несколько шагов, как бессмертный дурак, коим я стал из-за этой женщины. Но когда я укладываю ее на простыни, еще хранящие тепло очага, она не отпускает руку.

Мой взгляд падает на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в плащ, обнажая несколько моих алебастровых ребер. Воспоминание о лесе нападает на меня, но не картинкой в голове, а горячим и дурманящим приливом крови к паху.

Я ожидал, что она закричит. Когда я вышел в лунный свет и явил то, что большинство смертных считает гротескным уродством, я был готов к тошноте, к судорожным вдохам, к ужасу.

О да… она вздрогнула.

Но лишь однажды, прежде чем коснуться меня. Ее пальчики обводили разорванную кожу, скользили по кости, проходили мимо сухожилий. Там она меня тоже коснулась — маленькая ладонь сжала член, исследуя его с тем же любопытством, что и грудную клетку, и череп.

Никакого отвращения. Никакой брезгливости.

Только тяжелое дыхание. Учащенное сердцебиение. Тот мягкий, беспомощный стон, что прошел сквозь плоть губ и ударил прямо в кость, — похоть, желание и наслаждение, сплетенные в звук, который, как я думал, ни одна женщина не сможет подарить Смерти.

Рычание вырывается из моего горла.

Это не было спланировано. Все было по-настоящему.

Кровь снова приливает к паху, и я возбуждаюсь с пугающей скоростью. Я хочу ее ладонь на своем лице, ее губы на моих зубах, ее плоть вокруг моего члена, к черту проклятия и обряды.

Потребность неистова. Она заливает вены. В голове туман от еще более губительного желания: просто обнимать ее потом, как тогда в башне, так, как мужья обнимают жен.

Эоны назад я видел, как мужчины брали своих первых спутниц. Я наблюдал, как они спали, сплетясь телами, пока я отдыхал в компании теней. Я смотрел, как они вместе бродили по миру, пока я в одиночестве шел своими тропами… вечно один.

Когда-то я хотел спутницу. Я желал жену дольше, чем мог себе в этом признаться. Но это было до…

Я трясу головой.

Хватит медлить.

Обладание — это первый шаг к потере. Я разжимаю ее пальцы и осторожно опускаю ее руку на постель. Взгляд перемещается на корону, тускло поблескивающую на ее лбу. Моя третья сердечная струна пульсирует внутри золота. И внутри золота она должна остаться.

Я отступаю назад, позволяя теням в углу поглотить подол плаща, дистанцируясь от усыпляющего тепла ее тела и холодной необходимости смерти.

Рука движется с беспощадной точностью. Я вонзаю пальцы в грудную клетку, минуя истерзанные края второй оборванной нити, и ныряю глубже, в предательский жар. Где она? Где… ах.

Предательница.

Исцелившаяся струна.

Она отчетливо ощущается под обнаженными кончиками пальцев — пульсирующая, уплотнившаяся за недели незамеченной привязанности, сплетенная на фундаменте из несбыточных снов и домашней чепухи.

Я сгибаю руку, приставляя острый кончик костяного пальца к пульсирующей красноте. И нажимаю.

Сначала она сопротивляется, резиновая и скользкая, но затем кость с влажным хлопком пробивает ее насквозь. Беззвучный рев разрывает горло, мои колени ударяются об пол, а зрение застилает пелена от тошнотворной боли. Я тяжело дышу сквозь стиснутые зубы, вслепую вонзая костяной крюк глубже и таща его вдоль нити, чтобы освежевать ее.

Я рву. Деру. Сдираю зажившие слои, пока красная плоть не превращается в кровоточащее, рваное месиво. И останавливаюсь только тогда, когда от соединения остается единственное дрожащее волокно.

Я вынимаю руку, сжимая рану, в которой сердце запинается, дрожит, а затем возвращается к одинокому, рваному ритму. Агония абсолютна. Мучительна, да, но это лишь слабая искра по сравнению со скорбью.

Глава двенадцатая

Элара



Карета грохочет по булыжникам, и эта ритмичная, зубодробительная тряска