Лицо начинает меняться. Пока не магически, а эмоционально. Тень недоверия сменяется сурово сжатыми губами, а затем во взгляде проступает усталость. Что-то древнее. Черты лица рябят в сумраке, становясь зыбкими, словно существо под кожей мечется в клетке, не зная, стоит ли греметь прутьями или просто сесть и сдаться.

Во рту внезапно пересыхает.

— Я сказала… — повторяю я.

— Я прекрасно слышал, — он проводит рукой по волосам и издает звук, нечто среднее между усмешкой и вздохом. — Очевидно, я выставил себя дураком. За несколько недель тебе удалось переиграть меня больше раз, чем всему человечеству за целое тысячелетие, — он качает головой, глядя на свои сапоги. — Что ж, давай покончим с этим. Все должно пройти быстро.

Он делает шаг назад.

Затем выступает вперед.

Он выходит в пятно серебристого лунного света. Костлявые пальцы ног едва касаются земли, и в тот же миг весь его облик искажается. Бархатное пальто превращается в черное полотно. Из рукавов вылетают нити. Плечи раздаются вширь, и дело не только в мускулах, а в самой его сути: кажется, пространство вокруг вынуждено потесниться.

И тут иллюзия рвется.

Существо тянется вверх, растет, пока алебастровая кость и бледно-серая кожа не заслоняют звезды. Тени окутывают его, сплетаясь в плащ, созданный из самой ночи.

Сердце бешено колотится о ребра. Лицо…

Левая сторона — голая белая кость. Глазница, полная густой тьмы, половина носовой полости, обнаженная челюсть. Идеально отполированная кость заканчивается зубами, корни которых видны там, где должны быть десны. За ними при каждом вдохе шевелится влажный темный мускул языка. Толстое, жилистое сухожилие, серое и блестящее в лунном свете, тянется от сустава костяной челюсти к шее. Оно удерживает этот кошмар воедино с пугающей биологической хрупкостью, и от этого зрелища желудок скручивается, а пальцы тянет прикоснуться.

На мгновение я зажмуриваюсь, заставляя себя вдохнуть. Это просто кость. Плоть. Кожа. Органы.

Это просто труп.

Когда я снова открываю глаза, ужас отступает, оставляя после себя дрожащий, хрупкий трепет. Зазубренный череп плавно переходит в бледное мужское лицо справа, хотя и там глаз кажется темной ямой, наполовину скрытой черной прядью волос. В нем читается… скорбь?

— Этого ты хотела? На это потратила желание? — его голос изменился, стал гулом похожим на скрежет жерновов, от которого вибрирует позвоночник. — Ты… довольна?

Я сглатываю, прежде чем ответить.

Довольна? Вовсе нет.

Я подхожу ближе к богу, с которого сорвали все маски. Древнее существо предстает в своей завораживающей истине. Холодна ли его бледно-голубая кожа? Ледяная ли она, как могила?

Голова Смерти чуть поворачивается, следя за моими движениями.

— Ты дрожишь.

— Да.

Но это не мешает мне поднять руку. Медленно. Намеренно.

Я тянусь к руке, что висит вдоль его тела, наполовину скрытая плащом ночи. Она раза в два больше моей. Два пальца длинные, изящные, обтянутые бледной кожей. Остальные три обнажены до кости. Чистая, сочлененная кость, яркая и гладкая, негромко постукивает при каждом движении.

Мгновение затаенного дыхания.

Затем я прижимаю кончики пальцев к границе — туда, где серая плоть сменяется белой костью суставов. Я жду укуса зимы, оцепенения могильного холода.

Вместо этого кожу обжигает жар.

Ахнув, я отдергиваю руку.

Он делает то же самое, только резче. Вскидывает руку с шипением, которое скрежещет о зубы обнаженной челюсти. Движение настолько порывистое, что поток воздуха бьет мне в лицо. Он прижимает задетую руку к груди, впиваясь в меня черными провалами глаз.

— Ни один смертный никогда не касался Смерти вот так. — Его рык дрожит, подобно обвалу в глубокой шахте, но даже в нем слышны нотки удивления. — Ты просила показать. Ты увидела.

— Я просила позволить мне изучить тебя. — Я делаю шаг, возвращаясь в его пространство, и запрокидываю голову так высоко, что начинает ломить шею. — Нельзя изучить карту, если она свернута, верно? — я снова протягиваю руку, игнорируя дрожь в пальцах. — Изучение требует прикосновений.

Когда мой большой палец находит его теплый костяной, жар снова прошибает меня. Теперь это пугает меньше, скорее завороживает. Это тепло не может принадлежать трупу, оно говорит о присутствии жизни, а не о ее отсутствии.

Смерть вздрагивает.

Должно быть, от того, как я веду пальцами выше, прослеживая линию, где сухожилия переходят в мышцы предплечья. Там, где бледная кожа плотно, как пергамент, обтягивает сильное тело. Еще выше, под рукав, пока…

Боги, какой же он высокий.

Я тянусь вверх, сапоги увязают в грязи, когда я встаю на цыпочки. Все тщетно: рука замирает на уровне его шеи, а само существо макушкой задевает нижние ветви дуба.

— Склонись, — слово повисает в холодном воздухе, острое и непреклонное. — Пожалуйста…

Смерть не шевелится. Он просто возвышается надо мной, возможно, надеясь, что из-за разницы в росте я оставлю это безумие. Никогда.

— Ты позволил мне изучать тебя, — напоминаю я. Голос звучит уверенно, несмотря на то что от собственной дерзости на языке становится горько. — Так что, если не собираешься поднимать меня на руки, — я выразительно смотрю на его ладонь, которая легко могла бы обхватить мою талию, — тебе придется опуститься.

Из его груди вырывается низкий скрежещущий звук. Может, рык. А может, стук ребер под полотном одежды.

Он задерживает на мне взгляд на одну долгую, мучительную секунду. Затем пугающе медленно Бог опускается вниз.

Словно рухнуло само притяжение земли. Огромное колено ударяется о землю с глухим стуком, который я чувствую подошвами, следом опускается второе. Земля вздрагивает, вокруг нас колышутся палые листья. Он становится ниже, тени растекаются вокруг него, как лужи черной туши, пока его череп не оказывается на одном уровне с моим лицом.

Лицо Смерти в нескольких дюймах10 от моего.

Я вхожу в пространство между его разведенных колен. Сапог шуршит о призрачный плащ, и в вакууме тишины этот звук кажется оглушительным. Дрожащими руками я тянусь к нему.

Он вздрагивает, когда я беру его лицо в ладони. Его дыхание сбивается, но он не отстраняется. Правая ладонь находит знакомое: высокую, острую скулу Вейла, гладкую бледную кожу, которая кажется лихорадочно горячей. Большим пальцем я провожу по краю его брови.

Я всматриваюсь в черные впадины глаз, в тени, что мечутся в них.

— Ты видишь меня?

— Я вижу все, — рокочет он, и вибрация передается через челюсть в мои ладони. — Я вижу, как кровь течет по твоим венам. Вижу, как трепещет твоя жилка на шее. Вижу яркое сияние твоей жизни.

Я перевожу пальцы на переносицу, за край, где кожа обрывается, открывая полость, и касаюсь полированной кости его скулы. Несмотря на все унижение — ведь смертная ласкает его обнаженный остов,