Его рот сжимается.

— Ваше Величество звали священника?

— Закрой дверь.

Жрец повинуется, хотя пальцы медлят на щеколде, будто он предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь.

— Чем я могу помочь, Ваше Величество?

Я стучу по пергаменту.

— Переведи.

Его брови ползут вверх.

— Ваше Величество?

— Вот это, — я подвигаю к нему верхний лист. — Древний язык. Прочти мне это на общем наречии.

Он подходит ровно настолько, чтобы рассмотреть каракули.

— Ваше Величество, рядом уже есть перевод. Прямо в заголовке написано: «Стансы6 «Сердца Смерти»».

— Я знаю. Я прочитала это раз двадцать, и все же хочу, чтобы ты читал оригинал и переводил мне вслух.

— Обряды Короны были переведены столетия назад, — осторожно говорит он. — Возможно, этот конкретный документ всплыл недавно, но уверяю вас, толкование было…

— Заказано людьми, достаточно жадными, чтобы менять жизни на власть, — заканчиваю я и щелкаю пальцем по пергаменту. — Я не верю ничему в этом замке, пока не увижу это собственными глазами. И даже тогда я могу усомниться. — Еще один удар по странице, на этот раз сильнее. — Читай.

Мужчина выглядит так, будто я попросила его проглотить кинжал.

— Это не так просто…

— Не говори мне о простоте. — Я откидываюсь на спинку стула, заставляя себя дышать. — Просто… читай.

Он бросает взгляд на Дарона, словно пытаясь напомнить себе, что есть вещи более священные, чем монархия. Затем снова переводит глаза на пергамент.

— Ваше Величество, это мертвый язык, — его голос звучит осторожно, почти благоговейно. — На нем больше не говорят даже в часовне, даже среди жрецов. Я… я не могу просто прочитать это, — он колеблется. — Если вы дадите мне время, я подготовлю для вас новое, верное толкование. Без искажений.

Силы покидают меня, и я сползаю по спинке стула.

— Как долго?

— Язык очень сложный, часто… часто метафоричный, — говорит он, и его голос с каждым слогом становится все тише. — Диакритические7 знаки меняют не только произношение, но и весь смысл сказанного. Чтобы заново перевести все… потребуется сверка с текстами из нижних хранилищ, чтобы…

— Как. Долго.

Он сглатывает.

— Дни, — признается он. — Возможно, неделя. Зависит от состояния справочных материалов.

Дни. Неделя.

Тошнота подступает к горлу, и она становится сильнее, когда я смотрю на Дарона.

— Начни сегодня же. Если я застану тебя спящим, надеюсь, ты будешь дремать, уткнувшись прямо в пюпитр.

— Д-да, Ваше Величество, — он быстро хватает пергамент и пятится к выходу, отвешивая поклоны. — Я переведу так быстро, как смогу. Дословно.

Он разворачивается и практически убегает, его сутана8 развевается за спиной. Дверь щелкает, снова запирая покои в удушливой тишине.

Я издаю долгий, рваный выдох и прижимаю пальцы к вискам. Я чувствую себя натянутой до предела, как веревка, которая вот-вот лопнет. Встреча с Вейлом — насилие, удовольствие, эта странная, пугающая близость — все еще гудит под кожей.

Отвлечение, которое я не могу себе позволить.

И теперь еще это.

— Я уже начал беспокоиться, — раздается хриплый голос из теней, — что жрец пришел обмерять меня для ящика.

Я резко оборачиваюсь.

Дарон наблюдает за мной, его глаза блестят ярче, они пугающе ясные в свете свечи. Но не это заставляет мои губы разомкнуться, пока в душе вихрем кружится что-то еще более светлое. Нет, все дело в этой самодовольной ухмылке на его лице.

— Дарон, — я пересекаю покои в два шага. Уголки губ подрагивают, и я не могу, да и не хочу сдерживать улыбку, опускаясь на колени у кровати. — Идиот.

Его ухмылка становится шире, она кривая, мальчишеская, яростно живая на лице, которое должно выглядеть наполовину ушедшим в могилу.

— Все еще достаточно сообразителен, чтобы не застрять в короне с гниющим королевством.

— Ой, замолчи, — выдыхаю я и смеюсь от шутки и облегчения. Я снова хватаю его за руку, как якорь. — Не стоит острить, пока притворяешься умирающим.

Он сжимает мои пальцы — слабо, но намеренно.

— Это семейное проклятие: мы чувствуем себя в могиле, как дома, — хрипит он. — Хотя слышал, тут не одно проклятие гуляет.

— Что ты слышал?

— Дама без пальцев как-то пробормотала, — он медленно вдыхает, будто каждое слово стоит ему воздуха, которого и так не хватает. — Что Корона… приносит гниль. И что ты пытаешься это остановить.

Горло перехватывает, но я продолжаю поглаживать его костяшки.

— Все сложно.

— И еще, — продолжает он, сузив глаза, в которых вспыхивает озорство, — я слышал, ты вышла замуж.

Я стискиваю зубы.

— Тоже сложно.

Он вскидывает бровь, рука дрожит, но издевательский тон никуда не делся.

— Он из этих благородных павлинов? Красавчик?

Я закатываю глаза.

— Не начинай.

— Красавчик, — решает он за меня. — Это что-то новенькое. Ты всегда говорила, что скорее выйдешь за труп.

Это заставляет меня замолчать на секунду.

— Я правда так говорила?

— Годы назад. — Дарон тихо, с хрипом, но по-настоящему смеется. Его улыбка смягчается. — Как его зовут?

Горло снова сжимается. Мне ненавистно то чувство, будто произнося его имя, я приглашаю Дарона еще глубже в то, от чего хочу его защитить.

— Вейл.

Дарон прищуривается, обдумывая.

— Вейл, — повторяет он, а затем тихо кашляет. — Это место, а не имя. [прим. пер. Vale (англ.) — долина, отсылка к 1 части дилогии.]

Это вырывает у меня смешок, невольная искра юмора согревает скованное горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Он слегка шевелится и морщится.

— Лучше.

Это слово ложится на душу как мед, заставляя надежду вспыхнуть прежде, чем я успеваю взять ее на поводок.

— Больно?

Он моргает, глядя в потолок.

— Не так, как было, — медленно говорит он. — Меньше зуда. Меньше… — Его кадык дергается. — Меньше всего.

— Твое ухо? Оно больше не чешется?

Дарон качает головой.

— Нет, — он двигается, слегка хмурясь, когда кости упираются в матрас. — Помоги мне сесть. Если мне придется смотреть на этот потолок еще хоть час, я умру от скуки раньше, чем меня заберет болезнь.

Кивнув, я поднимаюсь и сажусь рядом.

— Хорошо. Только осторожно.

Я просовываю руку ему под лопатки — его тело легкое, как охапка сухой растопки, — и подсаживаю его выше на подушки. Он ахает, руки бесполезно дергаются, прежде чем снова замереть.

— Лучше. — Он смотрит на меня, изучая мое лицо с пугающей проницательностью. — Помнишь, ты спрашивала, похожа ли на особу королевской крови? — Его дыхание сбивается, но он все равно ухмыляется. — Ты сказала, что продала бы мои руки королю. Святые, Элара, теперь ты сама королева, а мои руки стали довольно бесполезными. — Рот Дарона дергается, улыбка становится еще шире. — Я даже не смогу стать твоим стражником и отбиваться от врагов черствой коркой.

Тихий смех срывается с