погружаются в темноту, прорезаемую лишь свечами, а серебристый свет обрывается под отчетливый, уверенный стук его сапог по дереву.

Как только он оказывается совсем рядом, я снова хватаю ткань и дергаю ее назад, но не до конца. Оставляю лишь щелку. Лишь просвет. Острый, как лезвие, луч лунного света отсекает кожу и плоть с его костлявого пальца.

То, как он поджимает этот палец к мясистой ладони с артритным щелчком, вырывает из моей груди странный звук.

Он низкий и хриплый — такой, что Вейл прищуривается, глядя на меня именно с той яростью, которую я и ожидала. Но в золотистых искорках его радужек мелькает что-то еще. Замешательство. Возможно, даже смущение.

Но вот он трясет головой, словно физически отбрасывая шок, и с хищной грацией отступает в сторону от луча света. Прежде чем я успеваю дернуться, он сжимает мое запястье, и бархатные шторы с тяжелым шорохом смыкаются, снова погружая нас в оранжевые тени.

— Рад, что смог тебя развлечь, — цедит он. Слова отзываются на моей коже, когда он, используя инерцию, разворачивает меня и прижимает спиной к стене рядом с окном. — Мы женаты меньше двух дней, а я уже начинаю понимать, почему мужья избегают жен и ищут общества шлюх.

— Сказал человек, который просто обожает ложь и обман, — огрызаюсь я. — Истина далеко не так приятна, а жены не подают ее никак иначе, кроме как холодной.

— Истина? — одним плавным движением он прижимает мою руку высоко над головой. Его тело прижимается к моему, тяжелое, горячее и пугающе близкое, запирая меня между прохладной штукатуркой и его твердым, яростным теплом. — Истина в том, маленькая жена, что ты ни на шаг не приблизилась к разрушению проклятия. Ты думаешь, что затащить меня под венец — это победа? — он наклоняется ближе, и зеленый огонь в его глазах пылает древним, горьким весельем. — Ты лишь приковала себя к трупу, которого отказывается глотать даже земля. Этот план Каэля, который ты пытаешься воплотить в жизнь, — затея как минимум сомнительная.

— О, поверь мне, я сама в нем сомневалась предостаточно, — выпаливаю я в ответ, не желая пасовать перед его дурацким вспыльчивым нравом. — Мне приходило в голову, что соблазнение — гиблое дело в случае с тем, кто, судя по всему, к женщине и пальцем не прикасался. Кто сказал, что тебе вообще нравятся женщины? — я наклоняю голову, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Возможно, ты предпочел бы мужа.

Он не моргает и не ершится. Смешок соскальзывает с него, как вода с промасленного шелка, на лице застывает выражение скучающего снисхождения.

— Но потом, — продолжаю я легким, непринужденным тоном, — я вспомнила башню. Ты вошел в меня и излился всего за пять толчков. А в могиле? Там ведь потребовалось ненамного больше, верно? — я сочувственно цокаю языком. — Из Смерти любовник… так себе.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку, а хватка на моем запястье усиливается ровно настолько, чтобы стало больно. Скука исчезает — пусть лишь на секунду, — прежде чем он снова натягивает на лицо маску холодного высокомерия.

— Моя жена сегодня звучит расстроенной, — бормочет он, и его тон переходит в опасное мурлыканье. — Она злится, потому что начинает впадать в отчаяние? Или потому, что я встал и оставил ее в грязи, залитую моим семенем, но совершенно неудовлетворенную?

Он не ждет моего ответа.

Его свободная рука скользит вниз по моему боку, сгребая шелк в кулак, задирая ткань вверх, пока комнатный воздух не касается разгоряченной кожи моих бедер. Никакой возни, никаких колебаний. Он точно знает, что делать. Его длинные пальцы подцепляют тонкую ткань белья и грубо сдвигают его в сторону, после чего большой палец проводит по чувствительной жемчужине в моем центре.

Рваный вздох вырывается из моего горла. Голова откидывается на стену, бедра инстинктивно дергаются навстречу его ладони.

— О боже.

— Угу, — он наклоняется, его дыхание щекочет мочку моего уха, пока большой палец описывает круги — раз, другой, с доводящим до безумия точным трением. — Ты уже любишь меня, Элара?

— Ублюдок… — слово растворяется в стоне, но я отказываюсь прекращать атаку.

Моя рука змеей скользит вниз между нашими телами, нащупывая напряжение в его обтягивающих штанах. Как я и ожидала, под кожей он тверд как гранит — яростное противоречие тому яду, который он выплевывает. Я обхватываю его, сжимая толстый член, и его дыхание мгновенно становится рваным.

Он отвечает ударом на удар: его палец работает быстрее, жестче, пытаясь довести меня до края прежде, чем я заставлю его потерять контроль.

— Тебе лучше остановиться, Элара. Иначе мне придется признаться, как сильно я хочу, чтобы ты споткнулась и сломала себе шею.

— Осторожнее. Чем больше ты пытаешься убедить меня в своей бессердечности, тем больше я гадаю, что именно ты так яростно охраняешь. — Я борюсь с тугим поясом, просовывая пальцы под ткань, пока не натыкаюсь на обжигающий жар. — Человеку, у которого действительно нет сердца, — я обхватываю его ладонью, проводя пальцем по влажной головке, — не нужно было бы кричать об этом так громко.

Он стонет, и этот хриплый, утробный звук вибрирует на моих губах. Голова его падает, лбом он утыкается в мое плечо, самообладание рушится, но голос остается рваным шепотом у самого уха.

— Тогда лучше запомни, что бывает со строптивыми женами.

— Я видела женщин, которые носят синяки как драгоценности, — выдыхаю я, не прекращая ритмичных движений руки по его скользкой коже. Как и он, разводя два пальца, чтобы зажать мой клитор между ними и двигать ими взад-вперед. — Я видела, как соседки выплевывают зубы на пол после вспышки мужской ярости, но ползут обратно к ним еще до того, как кровь успеет высохнуть. Я видела, как они цепляются за ноги мужчин, которые их сломали, и признаются им в любви.

— Это не истинная любовь, но… Ммм. — Его тяжелая плоть дергается в моей руке, растягиваясь до мучительной твердости, выдавая его нужду с головой. — Если подумать… отсутствие истинной любви может сослужить мне службу даже лучшую, чем твоя ненависть.

Он дергает меня за запястье, отрывая от стены. С силой, не оставляющей места для сопротивления, он разворачивает меня и сгибает над тяжелым дубовым столом. Острые корешки книг впиваются в ребра сквозь карту, когда он прижимает меня к дереву широкой ладонью между лопаток. Свободной рукой он сгребает мои юбки, задирая тяжелый материал вверх по ногам, пока тот не собирается на талии, оставляя меня дрожащей и беззащитной.

Моя смелость дает осечку, в вопросе проскальзывает дрожь искренней тревоги.

— Ч-что ты делаешь?

Он не отвечает.

На мучительное мгновение за моей