так близко, что тепло ее тела просачивается сквозь шелк в воздух между нами.

— Если ты приблизишься к моей семье еще хоть раз, — цедит она сквозь зубы, — я перережу тебе глотку просто ради тренировки.

Я принципиально не смотрю на нее, хотя она делает даже это невыполнимым.

— Осторожнее. Поверь, у меня хватает собственного недовольства… лучше не заставляй меня вымещать его на тебе.

Жрец прочищает горло и говорит:

— Возьмитесь за руки.

Элара протягивает руку, бормоча под нос:

— Это угроза?

Я беру ее ладонь, огрубевшую от многолетнего копания могил, но вибрирующую жизнью.

— Есть множество способов, которыми муж может причинить боль своей непокорной жене. С использованием моих коленей. И моей руки. На твоей заднице.

Она хмурится, приоткрывает рот, а затем захлопывает его, когда до нее доходит смысл, и яростный румянец заливает ее шею.

Она пришла в башню девственницей, неумело преодолевая этот акт скорее с упорством, чем с изяществом. А я… я встретил ее, имея за плечами лишь эоны наблюдений. И все же никакие наблюдения не подготовили меня к силе этого момента, к ошеломляющему удовольствию от обладания ею. От совокупления, как это делают смертные, от того, чтобы быть так обжигающе близко с кем-то, когда я знал лишь холодное одиночество.

И это… это разожгло совершенно, абсолютно неуместное желание.

Хватка Элары на моей руке крепчает, подбородок вздергивается в этом ее раздражающем, до безумия притягательном неповиновении.

— Мы можем уже продолжить?

Жрец вздрагивает и приступает к делу.

— М-мы собрались здесь сегодня, — пищит он, переводя взгляд с одного на другого, — чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака.

В груди рокочет смешок.

— Единственное священное здесь — это я.

— И все же выглядишь ты так, будто тебя тащат на казнь, — цедит Элара краем рта.

Я сохраняю беспристрастное выражение лица.

— Виселица была бы предпочтительнее.

Жрец снова переводит взгляд между нами, над его верхней губой выступают капли пота.

— Если бы мы могли… приступить к обряду уз?

Мисс Хэмпшир выступает вперед с мрачной эффективностью палача, ее взгляд прикован к концам шнура, уже стягивающего мою грудь. Она не колеблется. Хватает шнуры, свисающие с моего бока, и резко тянет их вперед, обматывая вокруг торса Элары. Обводит один раз, другой, затягивая узел резким, сильным рывком, который выбивает воздух из легких Элары. И из моих.

Напряжение под грудиной вспыхивает горячо и яростно, теперь достаточно остро, чтобы ускорить пульс, когда я впиваюсь в нее взглядом.

— Я заставлю тебя пожалеть о каждой секунде вместе.

— Большинство мужей утверждают, что это работа жены. — Губы Элары приподнимаются в уголках — с трудом, с усилием, да, но от этого зрелище не становится менее тревожным. — В двадцати годах много секунд. В тридцати — еще больше.

Я понижаю голос, под стать ее дерзости:

— Если только у тебя не хватит такта снять эту корону прежде, чем ты трагически, но весьма кстати, упадешь с лошади на следующей неделе.

— Кольца, — выдает жрец пискляво.

Появляется маленькая бархатная подушечка с двумя простыми ободками. Золото, без излишеств. Элара берет мое первой и натягивает на палец с большей силой, чем того требует обряд, словно намереваясь вбить клятву на место. Затем она протягивает руку, не глядя на меня.

Я беру кольцо и надеваю ей на палец, как это делают смертные. И на мгновение мне кажется, что я слышу, как моя сердечная струна отозвалась звоном в ее короне…

— Согласна ли ты, Элара, — начинает жрец дрожащим голосом, — взять…

— Согласна, — ответ звучит как лай, пальцы впиваются в мои. — Я в этой короне и мыться, и спать буду.

Жрец моргает, растерявшись.

— Ваше… Ваше Величество…

— Я сказала «да», — она шевелится, позволяя веревке впиться глубже, сжать нас сильнее. — Продолжайте.

— Согласен ли ты, Вейл, — продолжает он, — взять эту женщину в жены, чтобы владеть и оберегать ее, направлять и любить?

Что-то копошится низко в животе, заставляя мой взгляд переместиться на мозаики на стене. Крошечные плиточные короли и королевы, навсегда застывшие в момент принесения клятвы, с перевязанной грудью и сердцами, полными любви.

Мои ребра словно подворачиваются внутрь.

Смертные одержимы этим. Любовью.

Это болезнь ума. Добровольное безумие. Они гонятся за ней, воспевают ее, жаждут ее — обманчивое чувство, которого они хотят так, будто оно может закончиться чем-то иным, кроме боли. Любить — значит открыть сердце лезвию горя, предлагая ему окровавленные ножны, прежде чем оно расколется под тяжестью утраты.

Любовь — это безумие.

Но это безумие, которое не может постичь меня. Так каков вес этой клятвы? Воздух, не более. Несущественно и…

Горячее дыхание вдребезги разбивает мои мысли, обжигая ушную раковину — Элара наклонилась так близко, что ее губы едва не касаются меня, когда она шепчет:

— Тик-так. Помнишь? У тебя есть дела.

Я впиваюсь взглядом в жреца, издавая не что иное, как рычание:

— Согласен.

Жрец тяжело сглатывает, но в этом звуке слышится облегчение.

— Перед лицом Бога объявляю вас мужем и женой. Пока смерть не разлучит вас.

Слова слетают с его губ, позволяя древнему закону усилить тесноту в моей груди до такой степени, что мне хочется кричать. Из всех нелепостей, что я наблюдал на протяжении веков, то, что моя жена обернула обряд против меня, чтобы разрушить это проклятие, пожалуй, самая яростная.

О, как же она права.

И как же она ошибается…

Глава шестая

Элара



— Несите все, что сможете найти, — говорю я, меряя шагами длину дубового стола в королевских покоях. Пламя свечей дрожит, освещая разбросанные повсюду книги. — Любой клочок бумаги. Все, что Каэль откладывал, изучал или на чем оставлял свои каракули — мне нужно видеть все.

Мисс Хэмпшир бросает последнее полено в очаг, поднимается и вытирает перепачканные сажей обрубки пальцев о передник.

— Его покойное Величество не жаловал чернил.

Я прижимаю ладонь к низу живота — там, глубоко внутри, что-то ворочается, тупо и тяжело.

— Что-то должно было остаться.

Ее взгляд мечется к дверям, затем снова ко мне.

— Он должен был убедиться, что Смерть никогда не учует его замысел. То, что он все же доверял бумаге, он прятал как контрабанду. И сжигал в ту же секунду, как в записи отпадала нужда, и…

Двери распахиваются.

В покои, задыхаясь, влетает юный гонец, а за ним министр, которого я смутно помню по той головокружительной череде знакомств. Его мягкие руки, явно не знавшие тяжелого труда, сжимают свернутую карту.

— Ваше Величество! Простите за вторжение, но плотину прорвало! — причитает министр, практически вытряхивая карту поверх книг,