так и не проникает внутрь. Его бьет дрожь, он роняет голову мне на плечо, и его громкое, хриплое дыхание заполняет тишину могилы.

Он поднимает голову, глядя на беспорядок между нами — на растраченное впустую семя, скопившееся на моей коже. И смеется мрачным, сухим смехом.

Он встает, поправляя одежду, оставляя меня лежать — обнаженную, липкую и неудовлетворенную.

— Это было близко, — шепчет он, и в его глазах снова вспыхивает насмешка, хотя они все еще затуманены.

Я с силой дергаю юбки вниз, и ярость вспыхивает в груди, как брошенная в солому спичка.

— Ах ты гребаный ублюдок!

— Едва ли, — он оправляет пальто, задирая подбородок с привычным высокомерием, и ставит сапог на стену могилы. — Ты разрешила мне утолить зуд, и я его утолил.

— Мое желание! — кричу я, когда он уже собирается подтянуться наверх, бросив меня здесь, измазанную доказательствами его издевки. — Я требую, чтобы ты женился на мне!

Вейл застывает. Сапог соскальзывает с глины. Он стоит неподвижно, глядя в земляную стену прямо перед своим носом. Медленно, мучительно медленно он оборачивается. Насмешки как не бывало. На ее месте воцарилась тишина настолько глубокая, будто из могилы разом выкачали весь воздух.

— Что?

— Ты меня слышал, — я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на липнущую к телу влагу и дрожь в коленях. — Ты станешь моим мужем.

Воздух трещит по швам. Температура мгновенно падает на десять градусов, и изморозь тут же покрывает корни, торчащие из стен ямы.

— Ты смеешь? — лицо Вейла искажается, губы обнажают зубы в оскале. — Из всего, что ты могла попросить — золото, способное засыпать эту яму, избавление твоего брата от боли, даже воскрешение, когда он наконец сгниет — ты пытаешься сковать меня?

Зубчатая линия тьмы прорезает его щеку, обнажая сверкающую белизну челюсти скелета. Зелень одного глаза не просто темнеет, она выгнивает, превращаясь в пустую глазницу. Его облик мерцает: человек — Смерть — снова человек, словно его божественный гнев не может удержаться в тесных рамках человеческой кожи.

— Я не стану связывать себя со смертной! — ревет он, и от этого звука со стен осыпается земля. — Я вечен! Я не собираюсь играть в семью с мимолетной искрой жизни, которая погаснет прежде, чем я успею моргнуть!

— Ты обязан! — кричу я в ответ. Страх борется с дикой, отчаянной надеждой. Его враждебность… она зашкаливает. Он слишком яростно защищается. Если бы брак ничего не значил, он бы просто рассмеялся. Согласился бы и скучающе наблюдал, как я старею и умираю.

Но он в ярости.

— Я отказываюсь!

— Ты не можешь отказать! — я шагаю к нему, тяжело дыша, адреналин бурлит в венах. — Разве это мешает другому желанию? Нет! Разве это нарушает букву проклятия? Нет! — выкрикиваю я, задыхаясь. — Держит ли Смерть свое слово?

Он вздрагивает. Сверхъестественная ярость дает осечку, наткнувшись на несокрушимую стену его собственных правил. Тьма исчезает из глаз. Бледная кожа снова натягивается поверх костей.

И тут жестокая, искаженная улыбка разрезает его лицо.

Он наклоняется к моему уху, и его губы обжигают холодом, как сама могила.

— Хорошо, — шепчет он, и это слово звучит как скрежет по моей коже. — Я исполню твое желание. Я женюсь на тебе, — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и от злобы в его взгляде мне хочется закричать. — Я поиграю в твоего мужа двадцать, может, тридцать жалких лет. Я буду смотреть, как ты покрываешься морщинами. Буду смотреть, как гниет твоя красота. И когда последняя песчинка наконец упадет, — его рука вскидывается, вцепляясь в мой затылок — не нежно, а так, словно хозяин клеймит гончую, — я заберу твою душу и утащу ее в самую глубокую, самую темную бездну.

Глава пятая

Вейл



Где-то в этом мире всего несколько часов назад прорвало дамбу, и потоки воды хлынули на низины. Течения смывают с лица земли гниющие семьи, заставляя лавину душ низвергаться в пустоту, где те взывают о наставлении. И чем же занят их проводник, темная половина вселенной?

Женится.

Стоит у железного бра в этой старой часовне и поправляет белый галстук, подавляя стон от всего этого фарса. Какая трата прекрасного вторника.

Я смотрю на веревку, обмотанную вокруг груди. Тощий жрец за алтарем объяснил, что это символ союза, но эта грубая, примитивная штука лишь портит тонкий бархат моего каштанового колета3.

Жени его. Трахни его.

Перережь ему глотку и разрушь проклятие.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Каменный пол кажется твердым под сапогами моего смертного облика, пока я жду свою… жену. Неужели Элара действительно верит, что это безумие положит конец проклятию? Сковать меня кольцом на пальце и спасти остатки жизни брата?

Мысль почти очаровательная.

Но только почти…

Грудь сдавливает, но так часто бывает, когда я думаю о ней. Будь Элара благоразумной, она бы пожелала брату здоровья. Тогда она смогла бы выбрать смертного мужчину, чья природа не заставляла бы ее дрожать под столом. Смертного, от которого она понесла бы с восторгом, а не со страхом, обеспечив престолонаследие прежде, чем убьет его, чтобы насытить корону.

Мужчину, которого она сможет полюбить.

Перед глазами незваными яркими вспышками проносятся образы. Элара улыбается какому-то безликому дворянину, ее пальцы запутываются в волосах, которые не принадлежат мне. Светлых, скорее всего. Добрый человек. Искренний человек.

Человек, которым я никогда не смогу для нее стать.

Под ребрами что-то сворачивается, странно и внезапно. Не совсем боль. Скорее натяжение, стеснение.

Совершенно чуждое чувство…

Я смотрю вниз на виновника — этот проклятый церемониальный шнур, стягивающий легкие. Расправляю плечи. Тяжело выдыхаю. Затем расширяю грудную клетку глубоким вдохом, борясь с ощущением ловушки.

Но она не поддается.

Шнур безжалостно впивается в грудину, заставляя дышать поверхностно. Давление привлекает внимание к тому, что находится внутри, но это не сердце из мышц и клапанов, а пустая онемелость и рубцовая ткань, цепляющаяся за остатки сердечных струн.

Разорвано. Навсегда сломано.

Именно так, как и должно быть.

Я прислоняюсь к ближайшей колонне, скрестив руки, и бросаю взгляд на жреца.

— Долго это еще может продолжаться?

— Ее Величество почти готова, — отвечает кто-то, явно не долговязый жрец, чье лицо невозможно запомнить, как и лица большинства смертных.

Я перевожу взгляд на источник голоса.

В часовню входит мисс Хэмпшир с двумя свечами и поджатыми губами. Аура вокруг нее все еще пульсирует энергией, которая начала утомлять меня еще много месяцев назад. Эта женщина просто не желает умирать…

Она замирает, когда наши взгляды пересекаются, и прищуривается, узнав меня.

— Доброе утро.