эту супружескую любезность, что, несомненно, станет тем еще испытанием. — Но людей я все равно приму. До утра хватит времени, чтобы все устроить?

— Даст бог. — Мисс Хэмпшир крестится, затем глядит на лакея. — Я найду временно исполняющего обязанности коменданта дворца, чтобы все организовать. Ступай. Скажи страже, чтобы не давали им буянить до утра. И вели кухне приготовить огромный котел жидкой овсянки.

— Слушаюсь, мисс Хэмпшир, — отзывается лакей и поспешно выходит из покоев.

Дверь закрывается. Мои плечи поникают прежде, чем я успеваю совладать с собой. Пусть корсет и ослаблен, давление в голове никуда не делось: корона гудит, пятно крови жжет глаза.

Я вдыхаю так глубоко, что становится больно, и медленно выдыхаю.

— Я не знаю, как делать хоть что-то из этого, — признаюсь я. Слова отдают одновременно слабостью и честностью. — Потопы. Люди у ворот, умоляющие об ответах. И самое худшее? — Я усмехаюсь. — Даже если я сниму проклятие и остановлю гниль, я все равно останусь королевой.

Мисс Хэмпшир наблюдает за мной. Усталые морщинки у ее рта становятся глубже, а покалеченная рука разок стучит по переднику, будто отсчитывает мгновения до того, как женщина сломается.

— Время всегда было неплохим учителем. — Пауза, и ее взгляд снова становится по-деловому жестким. — Часовня.

Я не сразу соображаю, о чем она.

— Что?

— Документы о сделке, заключенной между первым королем и Смертью, — поясняет она. — Возможно, они на древнем языке, но искать их нужно именно в часовне, Ваше Величество.

Пальцами я машинально поглаживаю живот.

— Хорошо. Поговорю со священником после того, как выслушаю людей.

Мисс Хэмпшир прищуривается. Она подходит ближе, и ее тон становится почти материнским.

— Скоро ежемесячное кровотечение?

Я хмурюсь. Об этом я даже не думала. Мешкаю мгновение, прежде чем ответить:

— Не знаю. Кажется, прошла вечность с последнего раза.

Мисс Хэмпшир кивает.

— Тогда подушечку с теплыми каштанами, на всякий случай, — распоряжается она. — Я велю горничной принести ее.

— Спасибо.

Она уходит, и покои будто выдыхают. Я не готовлюсь ко сну. Даже не сажусь. Не могу.

Я снова возвращаюсь к окну, чувствуя внутри смесь нервной осторожности и предвкушения. Еще один шаг к разрушению проклятия, но кажется, что пройдена лишь малая часть пути. Как я должна полюбить существо столь порочное и бессердечное, как Смерть?

— Это невозможно, — шепчу я стеклу, и мое дыхание затуманивает вид на улицу.

Воздух в покоях меняется.

Это не звук. Сменяется само давление, словно в атмосфере перед ударом молнии. Волоски на руках встают дыбом, и это происходит быстрее, когда тени в углу не просто удлиняются, а отделяются от стен.

Они сшиваются в черную ткань. Она колышется в воздухе, прежде чем превратиться в бархат и черные кудри — тьма стремительно соткала облик Вейла.

— Жена, — мурлычет он, и в этом слове нет ни капли нежности. — У твоих ворот толпа плакальщиков. В паводковых водах плавают трупы. Брат тонет в гнили. — Кривая ухмылка обнажает его зубы. — Скажи… ты уже любишь меня?

Глава седьмая

Элара



Скажи… ты уже любишь меня?

Жар затапливает вены с такой скоростью, что все тело начинает зудеть, когда мои глаза встречаются с его зелеными омутами.

— Мы оба знаем, что ты делаешь все, чтобы это было задачей не из легких.

Скрестив руки за спиной, Вейл выходит из тени, и его сапоги замирают там, где лунный свет заливает пол.

— Ох?

— Женщины предупреждали меня, что мужья через какое-то время начинают раздражать, знаешь ли, — говорю я. — А мой заявляется и начинает бесить меня даже не выждав приличия ради.

Губы его разошлись в кривой издевательской ухмылке.

— Полагаю, развестись всегда успеем. Некоторые короли в прошлом поступали так не единожды. Думаю, на это способна и… — Его взгляд скользит по моему черному корсету и спускается к такому же темному шелковому шлейфу. — …королева.

— Это просьба? — улыбка, которую я выдавливаю, примерно так же сладка, как он — невыносим. — Отказано.

На его челюсти дергается мускул — верный признак того, как тяжело ему дается эта ухмылка. Он косится на серебристую полосу на полу, освещающую носок его сапога. Луна сегодня высоко, она почти полная, и ее света достаточно, чтобы залить покои.

Достаточно, чтобы заставить его осторожничать.

— Почему бы тебе не подойти и не посмотреть на луну вместе со мной? — спрашиваю я вкрадчиво, лишь бы поиздеваться над ним. — Она как раз освещает твою статую в саду.

— Я уже видел луну. — Скучающий выдох. — Я видел, как она растет и убывает эоны лет. Она меня не впечатляет. Задерни шторы, жена.

В этом приказе сквозит нечто большее, чем просто раздражение. В нем чувствуется вес — привычный, заученный, словно человек захлопывает дверь прежде, чем кто-то успеет заглянуть внутрь. Почему?

В голове проносятся обрывки воспоминаний. Мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность, сказал он как-то в карете. Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях, выплюнул он тогда. Будто он давным-давно усвоил, что его истинный облик слишком ужасен, чтобы на него смотреть, слишком чудовищен, чтобы его желать.

Слишком отвратителен, чтобы его любить?

От этой мысли внутри что-то екает…

— Зачем, муж мой? — я склоняю голову набок. — Твои кости стесняются?

Он делает долгий, натужный вдох, будто заставляет себя сдерживать гнев уже на первых секундах разговора.

— Я попросил тебя задернуть шторы.

Я разворачиваюсь к нему всем телом, прислоняясь спиной к подоконнику.

— А я прошу уже во второй раз: позволь мне увидеть тебя. Настоящего.

— Через двадцать или тридцать лет.

Чем дольше он стоит неподвижно, тем яснее все становится. Он защищает не меня от зрелища, он защищает себя от моей реакции. От того, что я вздрогну. Закричу.

От того, что я его отвергну.

Но что случится, если я не вздрогну? Что, если я с любопытством обведу пальцем четкий изгиб обнаженных ребер? Проведу ладонью по бледным пластам мышц, скрепленных сухожилиями, глядя на них с восхищением? Он отшатнется?

Или растает под принимающим прикосновением?

Будто прочитав мои мысли, он сменяет ухмылку на презрительный оскал.

— Ты утомительна.

— А ты самовлюблен.

Он выпрямляется — шпилька попала точно в цель. Еще мгновение мы просто сверлим друг друга взглядом: он — высокомерный бог, не желающий уступать ни пяди, и я — обычная могильщица, отказывающаяся отступать. Но через минуту это противостояние наскучивает, а мне еще нужно разрушить проклятие.

— Ладно! — фыркаю я, закатывая глаза с притворным смирением. Я тянусь за спину, хватаю тяжелый бархат и резко задергиваю его. Покои