припекают спину так сильно, что по коже пробегает почти озноб.

Хрусть. Сухая головка розы падает на подол коричневого льняного платья.

Я перехожу к следующему стеблю. Изогнутый садовый нож блестит в ладони там, где на металл еще не осела грязь. Иногда нужно причинить боль, чтобы спасти. Срезать гниль и молиться, чтобы остальное вспомнило, как цвести.

Шипы царапают запястья — протест, который я уважаю, поэтому замираю на секунду, вдыхая влажный воздух. Здесь тихо. Спокойно.

Странно, как тишина внутри меня созвучна этому месту. И томное, разворачивающееся в центре груди тепло тоже, словно уголек, который больше не прячется под пеплом.

Это пугающее, хрупкое чувство. Наверное, лучше срезать его под корень, как эти мертвые бутоны, потому что… как я могу хранить тепло к тому, кто столько раз причинял мне зло? Кто лгал мне? Кто угрожал моей душе и теперь рыщет вокруг души брата?

И все же… все же тепло не уходит. Оно вспыхнуло, когда я увидела ту сторону Вейла, которую он никогда не показывал: способную на нежность, доброту… возможно, даже на сострадание. Или я просто раньше не присматривалась?

Вздохнув, я подрезаю стебель на дюйм ниже того места, где начал проступать коричневый, позволяя тишине гудеть вокруг. Нет, задушить это в зародыше не получится. Не если я хочу разрушить это проклятие раз и навсегда, ведь для этого потребуется обратное.

Взрастить его.

Тепло откликается на эту мысль, будто имеет право голоса, и разливается глубже. «Нужно», — кажется, шепчет оно, сворачиваясь между ребер упрямым тихим пульсом, который кажется незаслуженным, но уходить отказывается.

Я должна полюбить Вейла.

Я должна полюбить Смерть.

Раньше я называла это невозможным, но… теперь уже не уверена. «Не вздумай приписывать мне добродетели», — предупреждал он, но факт остается фактом: они у него есть. Смерть может ворчать, но он держит слово. Не раз он проявлял сдержанность, хотя мог легко меня подчинить. Его юмор достаточно едкий, чтобы задеть за живое, и он так созвучен моему, что это раздражает. Когда он не занят ложью, он бывает до боли честен. А когда причиняет боль? Что ж, извиняться он умеет куда лучше меня.

Я срезаю еще один стебель. Лепестки осыпаются на землю — такие же темно-красные, как та струна сердца, что я видела у него в груди. Когда проклятие падет, когда корона рассыплется и вернет ему струну сердца, сможет ли он снова любить? Сможет ли он целовать меня так, как в приюте, и чувствовать что-то большее, чем похоть? Смог бы он полюбить…

Горло сдавливает непривычный спазм, и я не позволяю себе закончить вопрос. Сейчас важно лишь…

— Элара…

Услышав голос Вейла, я поднимаюсь и оборачиваюсь. Улыбка сама собой трогает уголки губ, но тут же гаснет.

Вейл стоит у чугунной колонны, заложив руки за спину. Он натянут как струна, и это напряжение передается через влажный воздух. Он резко, ломано переминается с ноги на ногу.

Я иду к нему. Коричневый лен липнет к коже, пальцы сильнее сжимают нож.

— Что случилось?

Он вытягивает одну руку вперед, хватается за темно-синий жилет, впиваясь пальцами в бархат. Он не смотрит на меня. Смотрит в пол. На свои сапоги. На камешек. Куда угодно, только не в лицо.

— Нужно починить еще одну сломанную игрушку? — спрашиваю я нарочито легким тоном, пытаясь скрыть внезапный укол паники в животе. — Это твоя струна сердца? Неужели ты…

— Иди к нему.

Слова падают мягко, но мышцы все равно каменеют.

— Что?

Вейл сжимает челюсти. Он снова прижимает руку к груди, один раз, сильно, затем опускает ее, словно едва удерживает равновесие.

— Дарон. Ты должна пойти к нему. Сейчас же.

Холодная волна проходит по телу, начинаясь в груди и соскальзывая по позвоночнику к коленям. Ноги становятся ватными.

Мгновение я не могу пошевелиться. Могу только смотреть на него.

— Почему? — спрашиваю я, и слово звучит глупо и онемело. — С ним все в порядке. Я видела его утром. Ему гораздо лучше. Уже несколько дней как.

Вейл не отвечает.

Я сжимаю нож так, что рукоять врезается в ладонь. Солнце над головой внезапно становится слишком ярким, слишком жарким. Почему он молчит?

— Дарону стало лучше, — повторяю я громче, будто это может сделать сказанное правдой. — Не выздоровел, я… я знаю. Но… он бодрствовал. Разговаривал. Немного ел. Шутил.

— Мисс Хэмпшир не может найти твою мать. Твой брат… — он медленно, мучительно качает головой. — Он один. Элара, он… ждет.

— Я-я не понимаю, почему ты… — Воздух в оранжерее густеет, бросая меня в жар, вызывая головокружение. — Ждет чего? Чего он ждет…

— Меня.

Мир замирает в ужасной, безвоздушной ясности, где движется лишь кровь, отхлынувшая от моего лица.

— Нет. — Я качаю головой, отступая на шаг. — Нет. Ты ошибаешься. Ты лжешь. Ты лжец!

— Элара… — Вейл делает шаг вперед, осторожно, словно приближается к дикому зверю. — Иди к Дарону. Сейчас. — Его взгляд наконец поднимается, и покрасневшие глаза встречаются с моими. — Я скоро приду.

— Ты к нему и на шаг не подойдешь! — кричу я. Гнев вспыхивает жарко и ярко, я наставляю на него нож. — Держись подальше от моего брата!

Его лицо искажается, сквозь зубы он выдавливает:

— Я не могу.

— Можешь! Ты Смерть! Ты бог! — голос мой превращается в рев, вибрация отдается в черепе, и зрение плывет. Я иду на него и почти протыкаю себе костяшки пальцев открытым лезвием, толкая кулаками в его грудь. — Сделай что-нибудь!

Вейл спотыкается от моего толчка.

— Элара, ты должна…

— Измени это! — я толкаю его снова, сильнее. Он врезается в стол для рассады, инструменты гремят. — Ты говорил мне… В могиле ты говорил, что можешь все изменить! Так измени. Дай ему время!

— Я не могу дать ему больше времени! — рычит Вейл в ответ. Звук вырывается из его горла, вибрируя жуткой, бессмертной силой, от которой дрожат стекла над нами. — Я уже дал!

Я замираю, тяжело дыша, и уставлюсь на него.

— Что?

— Когда ты нашла меня с рукой на его груди, когда… — его голос срывается, в глазах скапливается бесконечная скорбь. — Когда ты нашла меня у его постели. — он вдыхает, издавая дрожащий, ломаный звук. — А потом, вопреки самой моей природе, я сделал это снова несколько дней назад. Элара, я… — он закрывает глаза. Когда открывает их снова, они застланы слезами. — Какое бы время я ни мог выкроить для Дарона, я выжал его из себя на пределе сил. Больше времени дать невозможно.

Больше нет…

В ушах звенит, высоко и остро. Оранжерея расплывается. Розы превращаются в красно-черные полосы.

Он удерживал его здесь.

Он