Дарон умирает. Прямо сейчас.

— Нет. Вейл, пожалуйста… — умоляю я, то хватая его за жилет, то ударяя в грудь. Рассудок рассыпается в прах от отчаянной тревоги. — Мне просто нужно еще немного времени! Мне просто нужно… — голос обрывается. — Мне просто нужно полюбить тебя! Клянусь, я смогу!

Эти слова будто ломают его лицо, взгляд становится уязвимым, беззащитным.

— Элара, — выдавливает он. — Все не так просто.

— Нет, просто… — Дыхание выходит тонким, бесполезным всхлипом. Кажется, оранжерея плавится и исчезает. — Разрушь проклятие. Пожалуйста, Вейл, просто… просто разрушь его.

Вейл вздрагивает.

— Не могу.

— Ты его создал! — Удар в грудь. Глухой удар. — Ты можешь его разрушить! — Еще удар, такой сильный, что нож дрожит. Глухо. — Разрушь…

— Прекрати. Остановись! — Он хватает меня за руки, пытаясь удержать, пока я бьюсь в его хватке. Он встряхивает меня один раз — резко, отчаянно, — заставляя посмотреть на него, заставляя увидеть ужасную окончательность, застывшую в каждой черте его лица. — Дарон умрет.

— Нет! Пусти меня! — Раскаленная и ослепляющая паника взрывается в голове. Она отключает мысли. Отключает логику. Остается только первобытный, кричащий инстинкт спасения брата. — Я сказала… пусти!

Я с криком вырываю руки, освобождаясь из его хватки. Правая рука взметается в слепом замахе. Изогнутое лезвие цепляет плоть — миг сопротивления, а затем плавное, тошнотворное скольжение.

Мелкая тяжелая морось тепло брызжет мне в лицо.

Я моргаю в замешательстве, вытирая щеку.

Почему пальцы такие липкие? Почему они красные?

Вейл издает влажный, захлебывающийся хрип, булькающий в тишине звук. Его глаза расширяются, шок вытесняет скорбь. Он пошатывается, отступает на шаг, одна его рука взлетает к шее. Он смотрит на свою грудь, где невероятно яркий багрянец заливает белый шейный платок.

Из моего горла вырывается тонкий, испуганный крик, пронзая туман паники. Спотыкаясь, я шагаю к нему.

— Боже мой…

Он покачивается, глядя на меня широкими, растерянными глазами.

Рука дрожит так сильно, что я едва не роняю нож. Но она снова дергается вверх — мышцы действуют сами по себе, пока разум наблюдает откуда-то издалека. Движение механическое, точное, будто и не мое вовсе: рука делает выпад, описывая ту же жуткую дугу.

Удар.

На этот раз лезвие впивается глубже.

Еще больше красного. Еще больше разрушения.

— Почему ты просто не разрушишь его?! — Я замахиваюсь и бью снова. Третий порез рвет располосованную кожу, все плывет перед глазами. — Разрушь!

Вейл падает на колени, хватаясь руками за горло, но пальцы лишь бесполезно дергают платок. Кровь хлещет по шелку. Его дыхание становится влажным, клокочущим, неправильным.

Нож со звоном падает на пол.

— Нет… — Ноги подкашиваются. Колени ударяются о камни. — Я должна его разрушить.

Вейл качается передо мной и почти падает на меня, когда ласково кладет руку мне на щеку. Ладонь теплая. Скользкая. Его налитые кровью глаза впиваются в мои, а затем взгляд смещается выше. На мой лоб.



Корона…

— Мы можем его разрушить! — Я цепляюсь в лоб. Пальцы запутываются в холодном металле, нащупывая зубец. Со всей силой, что осталась в дрожащем теле, я срываю корону — отдираю ее, как струп, — и с силой насаживаю на голову Вейла. — Ты и я. Как ты и говорил.

Оранжерея кренится.

И вместе с ней мы оба. Вейл заваливается на бок, его ладонь на моей щеке тянет меня за собой. Мы глухо падаем на землю, следом раздается лязг металла о камень — корона укатывается куда-то в сторону.

Накатывает волна дурноты. Цвета расплываются. Свет дробится. Все плывет за слезами: то, как Вейл дергается, бьется в судорогах и задыхается.

И все же он тянется ко мне. Это движение тонет в наступающей со всех сторон темноте. Но я чувствую это… Ощущаю мокрую, скользкую ладонь Вейла на моем лице, где большим пальцем он проводит по щеке, прежде чем выдавливает:

— Мне…жаль…



Глава четырнадцатая

Элара



С глазами Дарон справлялся лучше всех.

Так было всегда, его пальцы действовали уверенно, даже когда гниль уже разъедала ногти. Он подсовывал ложечки под веки с такой осторожностью, которая почти походила на любовь. Он был тверже матери. Нежнее меня.

И все же я стараюсь изо всех сил, просовывая металл под его бледные веки. Он лежит на погребальных носилках, а я готовлю его к захоронению. Тело накрыто плотным и простым стеганым одеялом, оно скрывает трупные пятна, которые расползлись куда дальше, чем я готова признать.

Мы укрыли его бережно.

Мы обмыли его так тщательно, как только смогли.

Справа доносятся надрывные, неуправляемые рыдания матери. От такого горя люди обычно отводят глаза, потому что с ним ничего нельзя поделать.

— О-о… сын мой, — причитает она, слова застревают в горле. — О, святые, мой мальчик.

Мои руки дрожат еще сильнее. Сильный тремор начинается в запястьях, спускается к костяшкам и лишает кончики пальцев чувствительности. Я быстро надавливаю на ложку.

Когда ровные и неподвижные веки замирают, я в последний раз взъерошиваю его каштановые кудри. Кожа на голове холодная. Этот холод не отдает тепла, сколько бы ты его ни касался.

Затем я смотрю на двух стражников и киваю.

Они двигаются со смиренным почтением, подхватывают носилки, поднимая Дарона так, словно он все еще хрупок, словно он еще достаточно жив, чтобы чувствовать боль. Люди наблюдают, снова собравшись полукругом — мрачное отражение того Бдения, что мы держали всего несколько недель назад.

Те же лица. То же кладбище.

Другая агония.

Ноги дрожат. Не от холода, а от слабости. В напоминание, почему я решила не опускать его в яму сама: сейчас я не доверяю своему телу. И я не простила бы себя, если бы его уронила. Не после того, как вчера потеряла сознание в оранжерее, и ни я, ни матушка не успели оказаться рядом с ним раньше Смерти.

В горле стоит ком, дыхание становится прерывистым. Из-за меня он умер в одиночестве.

Когда мужчины заносят Дарона над разверзнутой землей, мама заходится в еще более горьком плаче.

— Это неправильно, — вопит она, раскачиваясь из стороны в сторону, и зеленая шаль на ее плечах хлопает в такт движениям. — Мать… хоронит свое дитя. Это против природы. Это против Бога! Мой сын… О боги, мой сын!

Ремни шипят, когда Дарон опускается вниз. Звук слишком знакомый: веревка скользит по дереву, трение шепчет в воздухе.

Его тело уходит вглубь.

Крик матери превращается в придушенный животный звук, и она бросается вперед, словно хочет последовать за ним в яму. Мисс