пробежки у него обострилась астма. Он пригнулся и очень внимательно заглянул мне в глаза, задавая миллион беззвучных вопросов.

Я прижала подбородок к груди и скрестила руки. Выбившаяся из хвоста прядь упала на глаза. Я вдруг показалась себе ужасно худой и слабой. Руки дрожали. Почему Троша так надо мной издевается? Почему именно надо мной?

– Он опять, да? Зяблик сказала…

Я вскинула голову. Зяблик? Значит, я все-таки не ошиблась!

– Опять? – повторил Антон и весь напрягся, вытянулся, заострился. Всем своим видом он показывал, что сейчас пойдет и сбросит Трошу с горы.

– Да нет, все нормально. Обошлось. – Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Было невыносимо стыдно, что я позволила Троше затащить себя в кусты.

Он помолчал, обдумывая мои слова, и наконец хрипло выдохнул:

– Ладно. Только больше не отходи никуда. – Взял меня за руку и увел с обочины.

Все весело фотографировались на фоне озера и водопадов. Стёпкин пытался запечатлеть Трошу в прыжке, а Троша старался подскочить повыше и все командовал Стёпкину: «Давай заново! Еще раз! Ближе подойди! Да ты телефон-то переверни!» Другие мальчишки подбирали гальку и пускали по воде. Русакова нашла подснежник, вставила за ухо и позировала Щукиной.

Зяблик напряженно ко мне присматривалась: все ли в порядке? Я слегка кивнула ей, а она вдруг, словно устыдившись чего-то, отвернулась к девчонкам.

Я внимательно посмотрела на водопады, ожидая, что появится это знакомое ощущение волшебства и заслонит меня ото всего. Но ничего не происходило. Это было самым красивым местом на земле, пока Троша его у меня не отнял.

О. М. крикнула, что пора спасать деревья.

На обратном пути Копанов не утерпел, чтобы не похвастаться:

– Эй, Дохлый, а твоя девушка ничо так целуется!

Антон не умел нападать и никогда не дрался, но сейчас кулаки его сжались, лицо стало как каменное, а у меня дрожь пробежала по затылку. О. М. была где-то далеко впереди. Мы шли по узкой тропе, слева был крутой, покрытый скользкой травой взгорок, а справа – неглубокая речка с булыжниками вместо дна, до того ледяная, что от нее, словно пар, поднимался холод. Но Троше обязательно надо было высказаться именно в этом опасном месте.

– Не обращай внимания, ему просто скучно, – прошептала я Антону.

Он, по природе неразговорчивый, ничего не ответил, но прочистил горло, как будто запершило.

Трошу разозлило, что его оставили без внимания. Повисла неудобная для него пауза. Получалось одно из двух: либо он не смешно сказал, либо мы с Антоном глухие и недослышали. Хотя был еще третий вариант: мы по какой-то причине не почувствовали себя достаточно оскорбленными, чтобы отвечать.

Троше надо было срочно спасать свою репутацию, и он выкрикнул:

– А-а, то есть это нормально, что она у тебя со всеми подряд? Ок, буду знать! Пацаны, вы тоже имейте в виду!

Мальчишки засмеялись.

Все шли гуськом по опасной тропе и ждали развития событий.

– Антон, у меня с ноутом что-то. Сможешь сегодня посмотреть? – спросила я, как будто Троши и не существовало вовсе.

– Ага, – растерялся Антон и повторил: – Сегодня?

– Ну да. Или завтра.

– Нет, можно сегодня. Давай сегодня.

Он явно не понимал, почему я решила поднять этот вопрос именно сейчас. С ноутом у меня все было в порядке, но ничего другого не придумалось. Надо было продолжать начатую игру. Я чувствовала, что все напряженно прислушиваются к нашему разговору.

– У меня пробел заедает.

– Пролила что-то?

– Да нет.

– Значит, нужно клавиатуру почистить. Я сам сделаю.

Троша не выдержал:

– То есть это нормально, да?! Что со всеми? – тупо заорал он.

Никакого веселья. Народ растерялся.

– Трошик, ш-ш! – попросила Русакова и добавила с ласковой издевкой, адресованной мне: – Ну сам подумай, на фиг ты Одинцовой? С тобой только целоваться, а девушке иногда и ноут надо починить!

Все рассмеялись, обстановка мгновенно разрядилась.

– Никто меня не любит! – подыграл Троша и притворно разрыдался.

«Спасла», – подумала я.

– Ой, Трошик! Иди сюда, мы тебя любим! – приголубила его Русакова.

Мы с Антоном переглянулись. И как мы раньше не замечали, что она в него влюблена? Даже обернулись, чтобы удостовериться. Действительно, низенький, коренастый Троша проворно перебежал к девчонкам и приобнял Русакову за пояс, а потом, естественно, ущипнул сзади.

– Так! Троша! – пригрозила Русакова, светясь от счастья.

Зяблик ускорила шаг и до стоянки шла одна, а в автобусе села позади нас. Русакова и Щукина сделали вид, что на перемену мест не обратили внимания.

За окном снова замелькали деревья. О. М. устала и задремала, прислонившись к окну.

– Может, поиграем? – предложила я вполголоса и обернулась к Зяблику. Мне очень хотелось с ней поговорить, но, что сказать, я не знала. – Что влезет в трехлитровую банку? Буква «тэ».

– Точилка! – как всякая отличница, тут же откликнулась Зяблик.

– Тонометр, – продолжил Антон.

А у меня все слова, кроме Зябликиной «точилки», вдруг вылетели из головы. «Точилка» – вот первое, что Зяблик сказала мне за несколько месяцев. Хорошее слово – желтое и пахнет деревянной стружкой. Это Ирина Борисовна научила меня замечать, что у слов есть цвета и запахи.

Глава 20

Перемена мест

После водопадов, думала я, все успокоится: ну зачем Троше я, когда есть Маша Русакова? Красивая, острая на язык, модно одетая и по статусу ровня – казалось бы, сама судьба свела их в одном классе.

«Алла Христофоровна, пусть меня теперь Русакова перевоспитывает», – скажет он сразу с порога, и я снова буду сидеть с Зябликом.

Русакова пришла красивее обычного: волосы крупными волнами, каблуки, декольте.

Когда появился Троша – я специально проследила, – Русакова приосанилась и стала непринужденно разговаривать с Ниной, как будто Копанов не интересовал ее совершенно.

Сейчас он подойдет, по-хозяйски плюхнется поближе к Русаковой, и она засверкает, как камушек на ее подвеске. Счастливый финал.

Но Троша направился прямиком ко мне и к Зяблику, которую я, уверенная, что Троша и не подумает садиться со мной, уговорила сразу занять его место.

– Ты тут чо-то забыла? – бросил он Зяблику.

Мы с Зябликом растерянно переглянулись. Я же была уверена… Я тут же обратилась взглядом к Русаковой, словно она могла нас выручить. Но Русакова насупила брови и что-то гневно зашептала Щукиной. Щукина мстительно посмотрела на меня.

– Алла Христофоровна, скажите этой. Она не хочет уходить с моего места! – наябедничал Троша.

Только что вошедшая Христофоровна повелительным жестом указала Зяблику на ее прежнюю парту:

– Зябликова, пересядь, ты мешаешь воспитательному процессу.

Зяблик повиновалась, предупредив меня одними глазами: «Лучше не нарываться».

– Нет, но… – заспорила было я.

– Что такое, Одинцова? – поинтересовалась