немного сердитой. Заглянула на кухню, наспех поправляя прическу:

– Готова?

Я сидела, обхватив руками едва теплую чашку с чаем и, не отрываясь, следила, как расходятся по поверхности круги – дедушка тряс под столом ногой.

Он не знал, что сказать, и глухо, растерянно повторил по привычке за бабушкой:

– Готова, готова… – только без мелодии, как обычно, а просто словами.

Не удивлюсь, если сам он себя не услышал – голос у него был какой-то нездешний.

– Пойдем, еще цветы надо купить, – сказала бабушка.

– Можно мне не ходить? – тихо откликнулась я.

– Как это – не ходить? Ты что?! – запричитала бабушка. – Такая хорошая учительница! Занималась с тобой просто так, по своему желанию! Нет, и речи быть не может! Дед, скажи!

Дедушка встрепенулся, белые волосинки встопорщились на почти лысой голове. Он хотел что-то сказать, но бабушка не дала:

– Неудобно не пойти! Все придут, а ты нет? Нужно обязательно попрощаться! Правильно я говорю, дед?

В носу защипало. Мы уже никогда не сможем попрощаться – опоздали. Ее больше нет. От нее осталось только пустое тело, которое закроют в гробу и забросают землей.

Во́рот черного шерстяного платья так кололся, что я едва сдерживалась, чтобы его не оторвать.

– А что с Пуаро? – спохватилась я. – Ты звонила?

У бабушки внезапно запершило в горле. Мы с дедушкой ждали, пока она долго и звонко откашливалась.

Наконец бабушка похлопала себя ладонью по груди и сказала:

– Я так поняла, его сестра возьмет.

Дедушка уложил на стол худые локти и наклонил голову. Ему бы понравился Пуаро. Мне казалось, мы стали бы ему лучшими хозяевами, чем Катя. Нам он был нужнее. Мне он был нужнее.

Бабушка с неудовольствием глянула на часы.

– Ну, пойдем?

В квартире Ирины Борисовны было темно и душно, только едва-едва угадывался розовый запах духов. Из глубины слышались негромкие голоса.

Зеркало в прихожей было занавешено тяжелой черной тканью. К стене прислонялась высокая крышка гроба. Как два стражника, они стерегли проход в какой-то другой, сумрачный мир. Кроме них, нас никто не встречал. Дверь стояла открытой, и время от времени входили и выходили люди, в основном пожилые женщины и школьники с напряженными лицами и гвозди́ками в вытянутых руках.

Следом за нами появился физрук. Непривычно было видеть его в костюме. Он прошел в комнату с букетом белых роз в целлофане и аккуратно, как младенца, уложил его на диван. Разноцветные подушки куда-то убрали.

К физруку тут же подскочила наша предприимчивая завуч и повела к гробу. Видно, она и здесь решила все взять под контроль.

Зяблик стояла чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, и неуютно переминалась с ноги на ногу, как будто ей хотелось поскорее уйти. Мы обменялись короткими взглядами. Зяблик выглядела напуганной и все потирала худое запястье, не зная, куда деть руки.

Пришли Сережа, Лена, Вера Смолиговец и весь одиннадцатый класс. Наши тоже почти все были здесь. Не увидела я только Трошу.

В окна бил холодный серый свет, и все люди казались тенями, столпившимися вокруг покойной. Иногда кто-то наклонялся и прикладывался губами к ее лбу. Стол, за которым мы с Ириной Борисовной пили чай, был сдвинут к окну, а перед ним, на выстроившихся в ряд табуретках, стоял гроб.

Сестра Ирины Борисовны, Катя, сидела у изголовья, завернувшись в серую шаль, в которую ее наверняка закутал кто-то из пожилых женщин. Было понятно, что это Катя, потому что новоприбывших направляли именно к ней. Никто из них не знал Ирину Борисовну как следует, но почти все усердно, словно напоказ, докрасна терли платками глаза.

Катя принимала соболезнования от незнакомых людей, и, казалось, после каждого ей становилось только хуже. Она привставала, опускалась на свое место, подогнув рукой черную юбку, и ее тяжелый от слёз взгляд возвращался к сестре. В лицо Ирине Борисовне она не смотрела, останавливаясь на сложенных на груди руках или вороте платья.

Мы встали в небольшую очередь, и, когда дошли до Кати, бабушка обняла ее и сказала тихим голосом:

– Мы скорбим вместе с вами.

– Спасибо, – ответила Катя одними губами. Губы у нее пересохли, потрескались.

– Ирина Борисовна была у Веры любимой учительницей, – добавила бабушка, приобняв меня за плечи.

Катя печально улыбнулась и немного подержала меня за руку. Я так и не смогла ничего сказать, но, похоже, она ничего и не ждала. Наверное, больше всего ей хотелось, чтобы ее оставили одну.

Я перевела взгляд на Ирину Борисовну. Ей уложили волосы и густо накрасили лицо – щеки и лоб точно мукой присы́пали.

– Какая красивая! – прошептала стоявшая рядом с нами учительница химии.

– Совсем молоденькая… – со вздохом добавила незнакомая мне старушка.

– Будто спит, – сказала моя бабушка.

Мне не казалось, что Ирина Борисовна спит. Я ее не узнавала. Ее подбородок был неестественно прижат к груди и подвязан платком. На лице не было никакого выражения – ни печали, ни умиротворения. Почему все продолжали делать вид, что это она? Говорили с ней, прощались, целовали в лоб? Они слишком плохо знали ее при жизни, вот и не могли отличить. И одновременно ее как будто побаивались. Несмотря на длинные рукава, я заметила, что ее запястья накрепко стянуты веревкой. Зачем? Словно она могла встать и на кого-то наброситься.

Кто-то нерешительно прикоснулся к моему локтю. Антон. Он встал рядом, и я почувствовала себя так, словно нашла знакомого в чужом городе, вернее, даже в чужом мире.

Некоторое время мы постояли над гробом, а потом отошли, уступая место другим.

В доме не хотелось задерживаться. Все будто выцвело, сделалось темным, точно всю квартиру занавесили огромной черной тканью.

На кухне завуч вполголоса разговаривала с О. М., я услышала что-то про врожденную аномалию сердца.

– Поэтому и детей нельзя было иметь.

– Господи… – глухо произнесла О. М.

Увидев меня, обе замолчали и принялись перекладывать цветы в пакеты. Наверное, чтобы удобнее было везти на кладбище.

Аномалия сердца… Почему она мне не сказала, не предупредила? Даже не дала времени подготовиться! Меня охватила какая-то необъяснимая злость.

В коридоре застыл рыжий вихрастый мальчишка лет пяти и внимательно изучал меня большими глазами, в которых стояли, как слезы, незаданные (или неотвеченные?) вопросы.

Вот, значит, какой он, Колька, племянник. Он был на нее похож.

Никто не обращал на него внимания. Наверное, ему и не объяснили толком, что случилось. На меня он смотрел с надеждой. Вдруг я подойду, объясню, что происходит?

Он придерживал Пуаро за передние лапы, словно учил ходить. Пуаро печально взглянул на