здесь для того, чтобы поговорить с твоим братом раньше Игнатия Сергеевича. Но увы, уже не выйдет. Поэтому, мне нужно поговорить с тобой, — сказала Сова. — О твоём брате. О том, что с ним произошло. О том, каким он вернулся. И о том, что это значит для всех нас.

— Для всех нас?

— Для всех нас, — повторила Серая Сова. — Не только для рода Громовых. Не только для Новгорода. Для всех. Это звучит драматично, но иногда драма — это единственный способ передать суть.

Алина посмотрела на камин. Электрическое пламя было красивым, почти живым: ровные языки оранжевого и жёлтого, которые не дрожали, не коптили, не потрескивали.

— Я не знаю, что с ним произошло, — сказала Алина. — Ус не рассказывал. Я с ним лично ещё не разговаривала. Я знаю только то, что он вернулся, и что он… другой.

— Другой, — Сова кивнула. — Опиши. Что значит «другой»?

— Да откуда я знаю? — вспылила Алина, но заметила строгий взгляд и смягчила тон. — Катя Капризова сказала, что он выглядит… лучше, — Алина помедлила, подбирая слово. — Не «здоровее», не «отдохнувше» — лучше. Как будто кто-то взял его и сделал идеальной версией самого себя. Кожа, волосы, лицо, тело — всё стало… чище. Чётче. Я не знаю, как это объяснить.

Серая Сова слушала молча. Её лицо не выражало ни удивления, ни скепсиса — только внимание.

— Чище, — повторила она. — Любопытно и страшно одновременно.

— Страшно?

— Ты когда-нибудь слышала о том, чтобы человек пережил погружение в разлом? Необычный заход на два-три часа, а именно глубокое, когда человек пропадает на дни, недели, месяцы?

Алина покачала головой.

— Откуда вы знаете, что Саша…

— Я слышу, о чём говорят внизу. Тем более, я видела, — продолжила Сова. — Трёх человек. Одного — после того, как он провёл в S-ранговом Белом разломе четырнадцать дней. Второго — после одиннадцати дней в Белом разломе А-ранга, который также дал сбой и превратился в ловушку. Третьего — после…

Она замолчала. На три секунды. Но эти три секунды были такими тяжёлыми, что Алина почувствовала, как у неё заложило уши.

— Третьего — после того, как он вернулся из Пустоши, — закончила Сова.

Алина не знала, что такое Пустошь. Термин был ей незнаком — ни в учебниках, которые она изучала при инициации, ни в разговорах с другими охотниками, ни в отчётах, которые она читала, помогая Усу с документацией. Но по тому, как Серая Сова произнесла это слово — тихо, без интонации, как будто называла имя чего-то, что лучше не называть вслух, — она поняла, что это не место, куда люди ходят добровольно.

— Что такое Пустошь? — спросила она.

— Место, — ответила Сова. — Место между мирами. Шов в реальности, через который иногда проваливаются те, кто слишком далеко заходит в разломы. Время там не работает. Пространство не работает. Физика не работает. Люди, которые попадают в Пустошь, либо умирают, либо возвращаются… изменёнными.

— Изменёнными — как?

Сова посмотрела на неё. Прямо, не отводя взгляда. И в её глазах Алина увидела что-то, чего не ожидала: не сухой аналитический интерес, а что-то живое. Тёплое. Почти… сострадание.

— Твоего брата не было месяц, — сказала Сова. — Ты думала, он мёртв. Все думали, что он мёртв. Все, кроме Уса. И вот он вернулся. Выглядит лучше, чем, когда уходил. Двигается иначе. Говорит иначе. Смотрит иначе. Капризова говорит, что от него исходит что-то огромное, давящее. Чувствуешь это?

— Я не видела его, — Алина сжала руки на коленях. — Ус не пустил.

— Ус не пустил, — Сова кивнула. — Ус знает больше, чем говорит. И он боится. Не тебя — для него ты не угроза. Он боится того, что ты увидишь. Что ты увидишь брата и не узнаешь его. Или, что хуже, узнаешь — и поймёшь, что это уже не он.

Алина хотела возразить. Хотела сказать, что это глупости, что брат — это брат, что внешние изменения не меняют суть человека.

— Что вы от меня хотите? — спросила Алина прямо.

Серая Сова откинулась на спинку кресла.

— Я хочу, чтобы ты была готова, — сказала Сова. — К тому, что твой брат может быть не тем, кем ты его помнишь. К тому, что он может быть опасен — не для врагов, а для своих. К тому, что решения, которые он будет принимать, могут быть правильными тактически и катастрофическими человечески. И к тому, что ты можешь оказаться перед выбором, которого не хочешь делать.

— Каким выбором?

Серая Сова помолчала. Потом сказала:

— Выбором между братом и правдой.

— Вы знаете что-то, — сказала Алина. — Что-то, чего не говорите! Что-то о том, что случилось с ним!

— Я знаю много вещей, — ответила Сова. — И большинство из них я не говорю. Не потому что хочу скрыть, а потому что говорить — значит давать информацию тем, кто не должен её иметь. Твой брат — способный. Ты — способная. Но между вами пропасть. Не возрастная, не социальная — опытная. Он видел то, чего ты не видела. Он сделал то, чего ты не делала. И он стал тем, кем ты не станешь, даже если проживёшь сто лет.

— Вы преувеличиваете.

— Нет, — Сова покачала головой. — Я недооцениваю. Потому что то, что я знаю о твоём брате — это верхушка айсберга. А то, что находится под водой, я даже не пытаюсь представить. Потому что если начну, не смогу остановиться. И тогда я стану не аналитиком, а испуганной старухой, которая видит монстров под кроватью.

Она произнесла это так спокойно, что Алина едва осознала смысл сказанного. А когда осознала — по спине прошёл холод.

Серая Сова боялась. Не в том смысле, в котором боятся обычные люди: не дрожью, не бледностью, не бегством. Серая Сова боялась профессионально — признавая существование угрозы, оценивая её масштаб и признавая собственную некомпетентность перед лицом этой угрозы. И для человека её уровня это было признанием поражения до начала битвы.

— Я хочу видеть брата, — сказала Алина.

— Я знаю, — Сова кивнула. — И ты его увидишь. Но не сейчас. Сейчас он с Игнатием Сергеевичем. А это встреча, которую я не могу контролировать. Никто не может. Игнатий —