узоры из теста, против такой красоты ни один генерал-губернатор не устоит.

Но кроме царских, мы решили ещё и маленьких пирожков напечь, раз уж начали, то надо отработать на всю катушку, завтра будет много народу, да и себе оставить, семьи тоже не против пирогов.

Так прошёл наш весёлый женский вечер, напекли пирогов, песни пели, потом в баньку сходили. И всё это чтобы унять панику перед встречей самого генерал-губернатора.

Он — князь. Никогда в жизни живых князей не видела.

Поздно вечером возвращаюсь из бани Дубовых, подошла к своему домику и чуть не завопила от ужаса.

На ступеньках лежит какая-то баба, спит, или померла. Два узла рядом, и корзинка.

— Женщина! Вы кто? Откуда? Вам плохо? — толкнула её легонько, она начала сильнее заваливаться, да и проснулась. Вскрикнула, руками взмахнула и приглушённо заверещала:

— Шурочка, дитятка моё, неужто не признал свою тётку родную. Я это, я — Марфа Степановна…

— Очуметь, вот это у вас совесть отбитая…

Глава 20

Явилась, не запылилась…

— Да как ты посмела? Я твоя тётка, вот этими руками вас с Алёшкой растила, а ты мне вместо здрасти, очуметь?

— Вы нас с Алёшей по миру пустили фактически, ребёнок чуть не погиб, меня замуж за ужасного человека продала, и совести хватило притащиться?

— Что ты раскудахталась на улице, пошли в дом! — приказала, словно имеет на это право, и довольно бодро поднялась со ступеней.

На вид, как я и думала — моложавая мадам, лет пятьдесят, не более. Но одета максимально безобразно, серая плотная юбка, плюшевая душегрея и серый платок, довольно богатое прошлое выдают очень уж добротные ботинки. И лицо весьма симпатичное. Она ещё очень даже ничего себе, даже красивая. Но в ужасной маскировке вся привлекательность теряется. На это Марфа и рассчитывала.

Мой уставший разум или интуиция вдруг выдали суть происходящего: она примчалась прятаться.

Однако в другом я ошиблась, у неё совесть не отбитая, она родилась без неё.

Нас обворовала, и нас же решила использовать в очередной раз, пока живы — мы ей чем-то обязаны, по её же мнению.

Прохлада ночи дрожью проняла моё разогретое банькой тело, не хочется мёрзнуть, ещё меньше хочется впустить змею в свой дом, где у меня и деньги кое-какие, и мало ли что, просто не хочу её даже видеть.

У Шурочки к тётке ненависть была даже больше, чем к мужу, я ощущаю эти неприятные флюиды раздражения.

Выгнать Марфу совершенно не жаль, даже среди ночи такая стерва не пропадёт. Но тогда я не узнаю её секретов, а в них, должно быть, кроется ключ к нашему спасению.

— Ох, ладно, не выгнать же тебя. Пошли в дом, пирога с чаем дам, да поговорим, хочу узнать, как ты докатилась до жизни такой. Ведь всё было и дом, и какое-то содержание, всё профукала…

— Как ты с тёткой разговор ведёшь, хоть бы толику с тебя уважения к старшим. И чего это ты здесь-то? Сунулась я в дом Гончаровых, а там гитары играют, какие-то мужланы… И где муж? Неужели в Покровском?

Она подняла свои узлы с вещами, а корзину впихнула мне в руки, пришлось взять и зайти за ней следом в домик.

Говорю теперь максимально спокойно, не думаю, что у этой женщины хватит ума понять, а точнее, отличить меня от настоящей Шурочки, и тем более понять мои задумки. А я задумала вывести её на чистую воду.

Тяжело вздыхаю и начинаю издалека:

— Мой муж умер, дом сдала. Вот сюда свои вещи клади, а спать будешь вон на той кушетке, и завтра у меня очень важный день…

Она пропустила мимо ушей почти всё, кроме новости про смерть Гончарова.

— Умер? Это как? Он же здоровый, крепкий. Ты, что ль довела?

— У него есть брат дурачок Феденька, вот он и поджог богатый дом в Покровском, все угорели.

— Святые угодники, а как же? Давно…

— Шестые сутки, если память не изменяет, всё как в тумане.

Пока она снимает душегрею и платок, разжигаю керосинку, какую недавно купила в городе, ставлю чайник на огонь, чаю сама бы выпила после бани.

— Да уж. И ничего не оставил? — она мгновенно освоилась, как наглая кошка, что без спросу входит в дом и назначает себя здесь главной. Поправила простенькую причёску, зачесав гребнем, повела плечами и присела к столу, прям казачка, кровь с молоком. Да что уж, я и сама теперь так выгляжу, энергия женская через край, между нами разница только в возрасте и порядочности.

Вот теперь, глядя на тётку, понимаю, отчего Сомов так вьётся вокруг меня, роковые мы с ней. Только я эту энергию во благо пускаю, а она во зло, облапошить, да обобрать, на большее ума не дано.

— Ну как же, дом, должность и счёт большой, — я вдруг, сама того до конца не осознавая, нащупала её слабейшее место, то самое, каким страдал мой незабвенный, безвременно почивший муж — жадность. Именно жадность и стала причиной всего, что случилось с Марфой.

Мне нужно её удержать, чтобы разведать, что же на самом деле произошло, и почему она абсолютно вменяемая, если поверенный Гончарова утверждал, что у неё деменция.

Вопросики, однако.

— Он, твой этот, Гончаров, чтоб ему, натравил на нас подлецов адвокатов, поверенных, во все наши дела влез. Налоги мы не платим, долги, да какое его дело. Дом за долги теперь забрали. А я, что дура, платить проклятые налоги?

— Ну нет, ты не дура! Такую умную женщину только поискать. Ешь пироги, мы сегодня напекли с соседкой.

Видно, что она проголодалась, схватила первый пирог, надломила, чтобы проверить начинку, и запивая горячим чаем, начала жевать. Кажется, совершенно не подозревает меня. Наоборот, считает чуть умнее, чем была или казалась, раз так дела вывернула, появились проблески уважения и даже доверия. Марфа вдруг наклонилась слегка вперёд и заговорила чуть тише:

— Вот и я говорю, ум для женщины первее красоты. Я Евдокию-то, что у меня в приживалках жила, за себя и выдала, а сама прикинулась прислужницей. А эти дураки и рады, бабку глухую, в богадельню пристроили, дом арестовали и, кажись, уж покупатель нашёлся, а налоги простят, там всего-то две тысячи со штрафами.

Я чуть громче стукнула кружкой о столешню, а хотелось стукнуть ей по лбу. Даже не осознаёт, что налоги всё равно придётся платить. Чёртова кукла, но она умна, или советчик какой-то нашёлся, дом продать не могла без