Монголии свойствен исключительно двугорбый верблюд. Его одногорбый собрат, обыкновенный в туркестанских степях, здесь вовсе не известен. Наружные признаки хорошего верблюда — плотное сложение, широкие ступни, широкий, не срезанный косо зад и высокие, прямо стоящие горбы с большим промежутком между ними. Первые три качества показывают силу животного, последнее — что верблюд жирен и потому долго может выносить все невзгоды караванного путешествия в пустыне.

Степь или пустыня со своим безграничным простором — коренное место жительства верблюда. Здесь он чувствует себя вполне счастливым, подобно своему хозяину — монголу; оба они бегут от оседлой жизни, как от величайшего врага. Верблюд до того любит широкую свободу, что поставленный в загон, хотя бы на самую лучшую пищу, он быстро худеет и наконец издыхает.

Вообще верблюд — очень своеобразное животное. Он может служить образцом неразборчивости и умеренности в пище, но это верно только в пустыне. Приведите верблюда на хорошие пастбища, какие мы привыкли видеть в своих странах, он, вместо того чтобы отъедаться и жиреть, станет худеть с каждым днем. Верблюды худеют, если они лишены пищи, которую имели в пустыне. Здесь их любимые кушанья — лук и бударгана, дырисун, низкая полынь, зак, или саксаул (в Алашане), и хармык, особенно когда поспеют его сладко-соленые ягоды.

Соль, безусловно, необходима для верблюда, и он с величайшим удовольствием ест белый соляной налет, называемый гуджир, обильно покрывающий солончаки и часто выступающий из почвы даже в травяных степях Монголии. Если нет гуджира, то верблюды едят, хотя с меньшей для себя пользой, чистую соль, которую им необходимо давать раза два или три в месяц. Если нет соли, животные начинают худеть, хотя бы пища была в изобилии.

Многие из верблюдов едят решительно все: старые побелевшие кости, собственные седла, набитые соломой, ремни, кожу и т. п. У наших казаков они съели рукавицы и кожаное седло. Некоторые верблюды едят даже мясо и рыбу. У нас самих некоторые верблюды воровали повешенную для просушки говядину.

На пастбище верблюды наедаются вообще скоро, часа в два-три, а потом или ложатся отдыхать, или бродят по степи. Монгольский верблюд может пробыть без пищи дней восемь или десять, а без питья осенью и весной дней семь. Летом же в жар, мне кажется, верблюд не выдержит без воды более трех или четырех суток. Нам лично в течение всей экспедиции только однажды, в ноябре 1870 года, пришлось не поить своих верблюдов шесть суток сряду, и они все-таки шли бодро. Зимой верблюды довольствуются снегом, и их никогда не поят.

Верблюд — животное глупое и в высшей степени трусливое. Иногда достаточно выскочить из-под ног зайцу, и целый караван бросается в сторону. Большой черный камень или куча костей также наводят немалое смущение. Свалившееся седло или вьюк так пугают верблюда, что он как сумасшедший бежит куда глаза глядят, а за ним часто следуют и остальные товарищи. Если нападает волк, верблюд не думает о защите, хотя одним ударом ноги мог бы убить своего врага; он только плюет на него и кричит во все горло. Даже вороны и сороки обижают глупое животное. Они садятся ему на спину и расклевывают ссадины от седла, а иногда прямо клюют горбы. Верблюд и в этом случае только кричит да плюет.

Для переноски тяжестей верблюда предварительно седлают, а затем уже кладут на него вьюк. Хорошее вьючение — вопрос первостепенной важности для караванной езды. Плохо завьюченный верблюд скоро сбивает себе спину и становится негодным к службе, пока рана не заживет.

Осенью, перед отправлением в караван, монголы предварительно выдерживают своих откормившихся летом верблюдов в течение десяти и более дней. Пищи им не дают вовсе и только через два дня на третий водят на водопой. Этот пост перед работой необходим для верблюда. По словам монголов, у него тогда спадает брюхо и делается прочнее запасенный летом жир. С обыкновенным вьюком весом 170–190 килограммов верблюд легко проходит километров 40 в сутки и может идти так без перерывов целый месяц. Затем, отдохнув дней десять — четырнадцать, он опять готов для подобного путешествия и работает таким образом целую зиму, месяцев шесть-семь. Зато к концу подобного сезона верблюд страшно худеет, и монгол отпускает его на целое лето в степь для поправки.

С верблюдами возможно ходить по горам, даже самым высоким. Мы сами испытали это, сделав два раза по 530 километров через Ганьсу и пройдя здесь в каждый конец по восемь перевалов не ниже 4 тысяч метров над уровнем моря. Правда, наши верблюды сильно попортились в этих горах, но все-таки показали, что с ними можно ходить через любые горы. При следовании в Лхасу через Северный Тибет верблюды поднимаются на перевалы в 5 тысяч метров над уровнем моря и даже более, хотя часто гибнут здесь от разреженного воздуха.

Кроме переноски вьюков, верблюд годится для верховой езды; его даже можно запрягать в телегу. Под верх верблюда седлают тем же седлом, что и лошадь, затем садится всадник и заставляет животное встать. Для слезания обыкновенно кладут верблюда, хотя при поспешности можно и прямо спрыгнуть со стремени. Под верхом верблюд идет шагом или бежит рысью; галопом или вскачь он не пускается. Зато рысь у животного такова, что его догонит разве только отличный скаковой конь. В сутки на верховом верблюде можно сделать километров 100 и ехать таким образом на одном и том же животном целую неделю.

Несмотря на свое железное здоровье, верблюд, привыкший жить постоянно в сухом воздухе пустыни, чрезвычайно боится сырости. Когда наши верблюды пролежали несколько ночей на сырой почве гор Ганьсу, все они простудились и начали кашлять, а на теле у них появились какие-то гнойные нарывы.

…24 апреля утром мы вновь стояли на той точке Монгольского хребта, откуда начинается спуск к Калгану. Опять под нашими ногами раскинулась величественная панорама гор, за которыми виднелись зеленые, как изумруд, равнины Китая. Там уже царила полная весна, между тем как сзади, на нагорье, природа только что начинала просыпаться от зимнего оцепенения.

По мере спуска по ущелью сильно ощущалось близкое влияние теплых равнин; в самом же Калгане мы нашли деревья, уже покрытые листьями, а в окрестных горах собрали до тридцати видов цветущих растений.

В Калгане наш караван переформировался. Сюда прибыли из Кяхты два новых казака, назначенные в нашу экспедицию, а бывшие спутники вернулись домой. Один из новых казаков был бурят, а другой — русский. Первый должен был служить переводчиком, а второй