казаки ни за что на свете не шли в дорогу — отнимали часа два и даже более времени, так что мы трогались в путь, когда солнце уже порядочно поднималось на горизонте. Зачастую не видно было ни одного облачка, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и все это обыкновенно служило для нас нерадостным предзнаменованием жаркого дня.

Идешь, бывало, часа два-три по утренней прохладе; наконец солнце поднимается высоко и начинает жечь невыносимо. Раскаленная почва пустыни пышет жаром, как из печи. Становится очень тяжело: голова болит и кружится, пот ручьем льет с лица и со всего тела, чувствуешь полное расслабление и сильную усталость. Животные страдают не меньше нас. Верблюды идут, разинув рты и облитые потом, словно водой; даже наш неутомимый Фауст бредет шагом, понурив голову и опустив хвост. Казаки, которые обыкновенно поют песни, теперь смолкли, и весь караван тащится молча, шаг за шагом, словно не решаясь передавать друг другу и без того тяжелые впечатления.

Если, на счастье, попадется дорогой монгольская юрта или китайская фанза, то спешишь туда со всех ног, намочишь голову и фуражку, напьешься воды, а также напоишь лошадей и собаку; разгоряченным же верблюдам воды давать нельзя. Однако такая отрада продолжается недолго; через полчаса или меньше все сухо по-прежнему, и опять жжет тебя палящий зной.

Наконец приближается полдень — надо подумать об остановке.

— Далеко ли до воды? — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5 или 6 километров.

Наконец добрались до колодца и выбрали место для палатки. Начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают, в чем дело, и сами поскорее ложатся на землю.

Затем ставится палатка, и в нее стаскиваются необходимые вещи и раскладываются по бокам; в середине расстилается войлок, служащий нам постелью.

Далее собирается аргал, и варится кирпичный чай. Зимой и летом он был нашим обычным питьем, особенно там, где была плохая вода. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку пути.

Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов.

Часа через два по прибытии на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом; сервировка у нас простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, — тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки. Скатерти и салфеток вовсе не полагается. Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай, затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.

Наступает вечер. Потухший огонь снова разводится, на нем варится каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке; первых привязывают, вторых, сверх того, укладывают возле наших вещей или неподалеку в стороне.

Ночь спускается на землю, дневной жар спал и сменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себя освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном…

Километрах в 85 выше города Дын-Ху пески Кузупчи переходят на противоположную сторону Хуанхэ, и ее долина с восточной стороны делается крайне бесплодной. Взамен песчаной каймы появляются здесь пологие холмы; они, постепенно повышаясь, превращаются в высокий скалистый хребет. По монгольскому преданию, одна из скалистых вершин хребта, столовидной формы, служила наковальней кузнецу Чингис-Хана; этот кузнец был необыкновенного роста: сидя на земле, далеко превышал гору и ковал на ней различное оружие для великого завоевателя.

2 сентября мы пришли к городу Дын-Ху, на западном берегу Желтой реки. Мы должны были переправиться туда, чтобы следовать дальше по Алашаню.

Глава пятая

Алашань

Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляет дикую, бесплодную пустыню, населенную монголами олютами и известную под именем Алашаня или За-Ордоса.

Алашань представляет собою совершенную равнину. По всему вероятию, она некогда была, подобно Ордосу, дном обширного озера или внутреннего моря. На этот факт указывают равнинная площадь всей страны, твердая глинисто-соленая почва, сверху которой насыпан песок, и, наконец, озера осадочной соли, образовавшиеся в самых низких местах, там, где скопились последние остатки прежних вод.

Алашаньская пустыня на многие десятки, даже сотни километров представляет голые сыпучие пески, всегда готовые задушить путника своим палящим зноем или засыпать песчаным ураганом. Иногда эти пески так обширны, что называются монголами Тынгери, то есть небо. В них нет ни капли воды, не видно ни зверя, ни птицы, и мертвое запустение наполняет невольным ужасом забредшего сюда человека.

Здесь нет никаких оазисов; желтый песок тянется на необозримое пространство или сменяется обширными площадями соленой глины, а ближе к горам — голой гальки. Растительность там, где она есть, крайне бедна, лишь несколько видов уродливых кустарников и несколько десятков пород трав. Между кустарниками и травами на первом плане нужно поставить саксаул и траву сульхир.

На Алашане саксаул является деревом 3–4 метров вышиной при толщине 15 сантиметров и растет редкими экземплярами, всего чаще на голом песке. Это дерево негодно на поделки: оно хрупко и дрябло, зато горит оно превосходно. Безлистные, но сочные и торчащие, как щетка, ветви саксаула составляют главное питание алашаньских верблюдов. Под защитой этих деревьев монголы ставят свои юрты и укрываются здесь от зимних холодов.

Распространение саксаула в Алашане очень ограниченно. Он встречается только в северной части. В Гоби это дерево растет приблизительно до 42° северной широты; впрочем, оно встречается только там, где залегают голые пески.

Трава сульхир для обитателей Алашаня еще важнее, чем саксаул, и без преувеличения может быть названа «даром пустыни». Она достигает 50–60 сантиметров высоты, растет на голом песке, обыкновенно по окраинам островов растительности песчаных площадей. Это колючее солянковое растение цветет в августе, а мелкие его семена, доставляющие вкусную и питательную пищу, созревают в конце сентября. Урожай сульхира бывает хорош в дождливое лето, в засуху же он пропадает, и тогда алашаньские монголы голодают круглый год.

Для добывания семян сульхира монголы собирают эту траву и обмолачивают ее на голых глинистых площадях. Семена сначала поджаривают на медленном огне, потом толкут в ступе и получают довольно вкусную муку; едят ее, заваривая чаем. Мы сами питались сульхирной мукой в Алашане и даже взяли ее на обратный путь. Сульхир служит отличной пищей для домашних животных; его любят не