— Ты пугаешь меня, — сказала я тихо.

— Чем?

— Тем, что помнишь. Тем, что смотрел. Тем, что ждал. Это… это слишком много для меня. Я не привыкла, чтобы меня так… замечали.

— Привыкай, — сказал он, не глядя на меня. — Я не собираюсь останавливаться.

Квартира, которую он снимал, находилась на последнем этаже старого дома в центре города. Дом был дореволюционный, с лепниной на фасаде, с высокими потолками и широкими лестничными пролетами. Мы поднялись на лифте — тесной кабинке, которая пахла деревом и пылью, — и он открыл дверь ключом, который достал из кармана пальто.

— Проходи, — сказал он, пропуская меня вперед.

Я вошла и остановилась.

Квартира была маленькой — всего одна комната с окнами на обе стороны, маленькая кухня, отделанная светлым деревом, и дверь в ванную. Но в ней было что-то такое, что заставило меня замереть на пороге. Она была… правильной. Не идеальной — в ней не было стерильной чистоты выставочного образца, не было дизайнерской мебели и дорогих аксессуаров. Но в ней было то, что я называла «душой». Книги на полках, не выстроенные по цвету, а расставленные так, как удобно читающему. Плед на диване, небрежно накинутый, как будто кто-то только что вставал. На столике у окна — чашка с остывшим чаем и раскрытый блокнот с чертежами. На подоконнике — маленький кактус в глиняном горшке.

Это был дом. Настоящий. Тот, в котором живут, а не тот, в котором показывают.

— Ты здесь живешь? — спросила я.

— Последний месяц. — Он снял пальто, повесил на вешалку. — Я хотел быть ближе. К тебе.

— И поэтому снял квартиру?

— Да. Я могу работать откуда угодно. Мои проекты — в компьютере, клиенты — по всему миру. Я подумал… если ты не захочешь меня видеть, я хотя бы буду рядом. На случай, если передумаешь.

— А если бы я не передумала?

— Я бы уехал. — Он сказал это просто, без драмы. — Нашел бы другой город. Другую жизнь. Но сначала попробовал бы здесь.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Не от страха — от осознания того, насколько сильно этот человек меня любит. Он переехал в другой город, не зная, захочет ли я его видеть. Он снял квартиру, чтобы быть рядом. Он ждал месяц, не звоня, не напоминая о себе, просто был здесь, на случай, если я скажу «приходи».

— Ты сумасшедший, — сказала я.

— Возможно, — он улыбнулся. — Пойдем на крышу. Я приготовил ужин.

— Ты готовишь?

— Немного. Надеюсь, тебе понравится.

Крыша оказалась не просто крышей — это была терраса, которую Алексей, видимо, оборудовал сам. Небольшой столик, два стула, гирлянда с теплым желтым светом, натянутая над головой, и несколько горшков с цветами, расставленных по периметру. С крыши открывался вид на весь город — на старые черепичные крыши, на шпиль собора, на море, темнеющее вдалеке. Звезды были яркими, ветер — легким, воздух — прозрачным, как в те редкие зимние ночи, когда небо очищается от туч и кажется, что можно дотянуться до неба рукой.

— Красиво, — сказала я.

— Я рад, что тебе нравится. — Он подвинул мне стул. — Садись. Я сейчас принесу ужин.

Он ушел вниз и вернулся с подносом, на котором стояли тарелки с пастой, салат, бутылка вина и два бокала. Расставил все на столе, разлил вино. Я смотрела на его руки — спокойные, уверенные, умеющие не только чертить планы, но и нарезать салат, и открывать бутылку, и наливать вино, не пролив ни капли. Игорь никогда не готовил. Игорь считал, что готовка — это женское дело. Алексей, видимо, считал иначе.

— За что пьем? — спросила я, поднимая бокал.

— За то, что ты здесь, — сказал он. — За то, что мы здесь.

Мы чокнулись. Вино было легким, фруктовым, с долгим послевкусием. Я сделала глоток и посмотрела на город, который раскинулся под нами. Огни горели в окнах, где-то далеко слышалась музыка, ветер приносил запах моря и соли.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я. — О себе. О том, что ты любишь. О том, какой ты, когда не смотришь на меня.

Он улыбнулся, откинулся на спинку стула.

— Я люблю тишину, — сказал он. — Не ту, в которой ничего не происходит, а ту, в которой можно слышать себя. Я люблю ездить за город, вставать рано утром, когда еще туман, и смотреть, как просыпается день. Я люблю чертить — не на компьютере, а на бумаге, карандашом, чувствовать, как линия ложится на лист. Я люблю читать — архитектурные журналы, старые книги о городах, иногда детективы, если хочется отключить голову. Я люблю кофе по утрам и чай по вечерам. Я люблю, когда идет дождь, и можно сидеть дома, слушать, как капли стучат по стеклу, и никуда не спешить.

Он говорил, и я слушала. В его словах не было пафоса, не было попытки казаться лучше, чем он есть. Он просто рассказывал о себе — просто, искренне, без защиты. Я смотрела на него и понимала, что знаю о нем меньше, чем о случайных прохожих. Я прожила рядом с ним несколько лет и ничего о нем не знала. Не знала, что он любит тишину и ранние утра. Не знала, что он чертит карандашом на бумаге. Не знала, что он слушает дождь. Я прошла мимо, даже не заметив.

— А ты? — спросил он. — Расскажи, какая ты. Не та, которая была замужем за Игорем, а та, которая есть сейчас.

Я помолчала. Вино согревало, звезды светили, ветер был ласковым. И мне вдруг захотелось рассказать. Не защищаться, не прятаться, не строить стены. Просто быть.

— Я люблю море, — сказала я. — Люблю смотреть на него часами, особенно когда оно серое и спокойное. Люблю запах соли и водорослей. Люблю, когда чайки кричат, хотя Катя говорит, что это бесит. Люблю цветы — не те, которые дарят в праздники, а те, которые растут сами по себе, в полях, на пустырях, вдоль дорог. Люблю утро, когда город еще спит, а я уже иду на рынок за свежими цветами. Люблю, когда в мастерскую заходят дети и смотрят на цветы с таким удивлением, будто видят их в первый раз.

Я остановилась. Он слушал, не перебивая, и я видела, как его глаза становятся теплее, мягче, как будто каждое мое слово было для него подарком.

— Я боюсь грозы, — продолжала я. — Всегда боялась. Игорь смеялся, говорил, что это глупо. А я не могу. Когда гром, я закрываю окна, задергиваю шторы, включаю свет. Я