быть собой. Тем, кто любит тебя. Тем, кто не может дышать без тебя. Тем, кто готов ждать сколько угодно, но не будет молчать.

Он замолчал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные одним шагом, и я чувствовала, как этот шаг становится меньше, тоньше, прозрачнее. Как будто между нами не было ничего, кроме воздуха, который вибрировал от напряжения.

— Роза, — сказал он. — Скажи мне что-нибудь. Скажи, чтобы я ушел. Скажи, что я не нужен. Скажи, что я ошибся. Я уйду. Я больше никогда не приду. Я оставлю тебя в покое. Но если ты не скажешь — я останусь. Я останусь и буду любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Я смотрела на него. На его глаза, которые горели в темноте. На его губы, которые произносили слова, которые я так долго боялась услышать. На его руки, сжатые в кулаки, готовые либо отпустить, либо сжать навсегда.

И я поняла. Я поняла, что боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что не смогу ответить. Боюсь, что сломаюсь. Боюсь, что он увидит меня настоящую — не ту, которую он ждал семь лет, а ту, которая боится, сомневается, не верит. Боюсь, что он разочаруется.

Но он смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования. Только любовь. Та самая, которую он носил в себе семь лет. Неизменная, бесконечная, невозможная.

— Не уходи, — сказала я. Голос был чужим, хриплым, но я слышала в нем то, что не слышала давно. Правду. — Не уходи. Пожалуйста.

Он шагнул. Тот самый шаг, который разделял нас. Я не отступила.

— Ты не ошибся, — сказала я. — Ты не ошибся во мне. Я просто… я просто не знаю, как это. Я забыла, как это — верить. Как это — не бояться. Как это — просто… быть.

— Я научу тебя, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — сказала я. — Я хочу.

Он протянул руку. Не спеша, осторожно, как будто боялся спугнуть. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — теплые, сильные, надежные.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Поцеловать тебя.

Я не ответила. Я поднялась на цыпочки и сама коснулась его губ.

Поцелуй был не таким, как я ожидала. Я ожидала страсти, напора, чего-то, что напомнило бы мне об Игоре — о том, как он целовал меня, требовательно, собственнически, как будто ставил метку. Но Алексей целовал иначе. Медленно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Его губы были мягкими, теплыми, и в этом поцелуе не было требования — только вопрос. Только «можно?», «хорошо ли тебе?», «не больно ли?».

Я чувствовала, как его руки обнимают меня — сначала за плечи, потом за талию, притягивают ближе, но без спешки, без давления. Я чувствовала, как его сердце бьется — быстро, сильно, как будто оно хочет выпрыгнуть из груди. Я чувствовала, как он дрожит — или это я дрожу? Мы оба дрожали, стоя на крыше, под звездами, под гирляндами, которые мерцали теплым светом, и в этом дрожании было что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и он вздохнул — глубоко, шумно, как будто выдохнул то, что держал в себе годами. Я чувствовала его запах — дерево, бумага, что-то еще, что я не могла определить, но что было таким родным, что у меня защипало в глазах.

— Роза, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Роза, я…

— Не надо, — сказала я. — Не говори. Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ты любишь меня. Что ты ждал. Что ты не сделаешь больно.

— Я не сделаю, — сказал он. — Я клянусь.

— Не клянись, — я коснулась его губ пальцами. — Просто… будь. Будь рядом. Сегодня. Завтра. Столько, сколько получится.

— Получится всегда, — сказал он. — Я никуда не уйду.

Я посмотрела на него. На его глаза, в которых отражались звезды. На его губы, которые еще хранили тепло моего поцелуя. На его руки, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть.

— Я боюсь, — сказала я.

— Чего?

— Что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Это правда, — сказал он. — Самая настоящая. Я здесь. Ты здесь. Это реально.

Он прижал мою ладонь к своей груди. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, неровно.

— Чувствуешь? — спросил он. — Это реально.

Я чувствовала. И впервые за долгое время я позволила себе поверить.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и смотрели на звезды. Город внизу жил своей жизнью — где-то ехали машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди. Но для нас время остановилось. Были только мы, только звезды, только тишина, в которой не нужно было ничего говорить.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказала я.

— И не надо, — сказал он. — Есть сегодня. Этого достаточно.

Я улыбнулась. Впервые за этот вечер — спокойно, без страха, без сомнений.

— Ты прав, — сказала я. — Этого достаточно.

Он поцеловал меня в лоб, нежно, как ребенка.

— Пойдем вниз? Холодно.

— Нет, — я покачала головой. — Еще немного. Я хочу запомнить это. Звезды. Твои руки. Этот момент.

— Я запомню, — сказал он. — Я запомню навсегда.

Мы стояли на крыше, прижавшись друг к другу, и смотрели, как звезды медленно движутся по небу. Гирлянды мерцали, ветер стих, и воздух стал прозрачным, как стекло.

И в этой тишине, в этом свете, в этом городе, который стал моим убежищем, я вдруг поняла, что больше не боюсь. Не боюсь открыться, не боюсь поверить, не боюсь будущего. Потому что будущее было здесь, рядом, и оно держало меня за руку.

Я повернулась к Алексею, посмотрела в его глаза.

— Знаешь, — сказала я, — кажется, я тоже начинаю верить в сказки.

Он улыбнулся. Той улыбкой, которая была только для меня.

— Я знал, — сказал он. — Я всегда знал.

Мы поцеловались снова. И в этом поцелуе было все: семь лет ожидания, год поисков, страх, надежда, боль и радость. Все, что мы пережили по отдельности, теперь стало нашим общим.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть собой. Быть счастливой.

Звезды светили. Город спал. А мы стояли на крыше и держались за руки, и нам казалось, что так будет всегда.

Глава 8

После той ночи на крыше я чувствовала себя так, будто мир стал ярче. Не как в фильмах, где любовь превращает все в розовый туман, — нет, краски не изменились. Но появилось что-то