всегда готовы все для вас сделать, и я, ваш директор, буду, как и прежде, ценить вас и считать вас прекрасным, дорогим мне учителем, как если бы вы никогда и не уходили из этой школы…»

Но он не может. Поэтому он выпивает свой вермут и вместе с ним проглатывает слезы, которые совсем не к лицу директору. Мы все пьем вермут, кроме Пальяни. Бокал дрожит у него в руке. Теперь ему нужно сказать что-нибудь в ответ.

– Синьор директор, я, конечно, зайду, если вы хотите, но со своим классом и со своим столом я распрощался. Завтра туда придет другой учитель, который выбросит мою чернильницу и поставит на ее место свою. И в ящик тоже положит что-нибудь – не знаю что. Через год никто уже и не вспомнит, что это когда-то был мой класс. Мамы будут говорить: «Он был слишком старый и не понимал ребят. Лучше уж молодой учитель».

– Да нет, ну почему же… – пытается возразить кто-то из учителей.

Да потому что. Так и есть.

– Мне жаль, что приходится уходить, но мое время вышло. Для меня теперь начинается новая жизнь, наконец-то я займусь тем, что школа не позволяла мне делать все эти годы…

Чем он займется, бедный маэстро Пальяни?

– …и потом, знаете, я ведь откладывал понемногу и накопил, ну, не состояние, конечно, но вполне достаточную сумму, чтобы удовлетворить все свои давние желания… Синьор директор, вы позволите мне забрать с собой этот сверток? Здесь красно-синие карандаши, новые. Вы хотите спросить меня, что я буду с ними делать? Точить, синьор директор, точить, как я делаю уже сорок лет, каждый месяц… Да нет, тут их немало, мне хватит. Если я буду еще жив, когда они закончатся, тогда я как раз и забегу к вам в школу, взять еще. Синьорина Ченчи по старой дружбе выдаст их мне, как и всем остальным… Я буду точить их, синьор директор, перочинным ножиком…

Тут он прерывается и краснеет.

Ему кажется, что директор и учителя сейчас ему скажут: «Конечно, тем самым ножиком, который ты отобрал у одного из учеников! Как тебе не стыдно…»

Ему стыдно, но у маэстро Пальяни не хватает духу вернуть ножик.

Он выпивает свой вермут, прощается, обещает всем, что вернется, и уходит бодрым шагом.

Когда я выглянул в окно, он уже скрылся из виду.

Ну что ж, прощай, маэстро Пальяни.

Без коляски – потому что копилка твоя хоть и забита до отказа, но все равно не поможет тебе купить лошадь, – ты быстро заметишь, что вся твоя жизнь – это и есть школа: мальчишки, карандаши для рисования, пятно в форме дракона на потолке; ты заметишь, что всего того, чем школа не позволяла тебе заниматься все эти годы, просто не существует… И что ты тогда будешь делать?

Один-одинешенек ты будешь бродить вокруг школы. Из сада на площади Данте видны школьные ворота. Сидя на скамейке, ты будешь смотреть, как ребята заходят в школу по утрам и выходят оттуда в полдень, а вместе с ними появляются бывшие коллеги и директор. Ты будешь сидеть, прижимая к груди свое богатство, которое тебе нужно потратить, но только непонятно на что. Ты остался все тем же мечтателем, ребенком, и в кармане у тебя сверток с красно-синими карандашами и перочинный ножик на пружине.

Ты будешь нас стесняться – тебе же стольким нужно было заняться, – и мы будем притворяться, что тебя не замечаем. Пока однажды, совсем скоро, мы не обнаружим скамейку пустой… Бедный маэстро Пальяни, ты никак не хотел в этом признаться, но ты жил только школой.

XV. Птички тоже ходят в церковь

Сегодня утром трехлетний малыш из младшей группы, которого зовут Марио Баттистони, спросил у воспитательницы: правда ли, что птички ходят в церковь. Тут же разгорелся целый спор: Марио Баттистони утверждал, что такого быть не может, чтобы птички ходили в церковь, и подобного мнения придерживались его сосед по парте, двое малышей спереди и двое сзади. Но Лауретта Роминьоли, девочка со светлыми волосами и огромными голубыми глазами, в слишком длинном для школьного фартука платьице, утверждала, что она видела птичек в церкви и что они улетели только после того, как священник всех благословил. Кроме пяти малышей, разделяющих мнение Марио Баттистони, все остальные тянут руки:

– Да, да, Лауретта правильно говорит! Я тоже их видел! В воскресенье я видел в церкви ласточку с маленьким птенцом, и птенец вдруг начал подпевать, и ласточка тогда ему крылом прямо закрыла клювик!

Но Марио Баттистони не слишком убеждают такие рассказы, так что он хочет знать мнение воспитательницы.

Воспитательнице двадцать, ее фамилия Караччоло, имени я пока не знаю. Знаю только, что оно начинается на букву «Т». Каждое утро я вижу ее подпись на листе посещаемости. Чернила еще не высохли – это значит, что она приходит всего за пару минут до меня, но из-за этой пары минут мне никак не удается ее увидеть. Когда я прихожу, она уже у себя в классе, и я слышу ее голос, проходя мимо двери. Я видел ее всего один раз – в дирекции за день до рождественских каникул, когда все приходят поздравлять директрису. Она была сильно накрашена и слишком старалась походить на современную барышню. Может быть, в сумочке у нее были сигареты, и эта мысль, я помню, сильно меня разозлила. Еще она как-то неприятно нарочито смеялась. И все молодые учителя смотрели на нее.

Я тогда подумал: «Нет, совсем не такой она должна быть. Она так ведет себя, потому что некому ей объяснить, что ей это не идет».

Я подошел поздравить ее с праздником, но она ответила как-то рассеянно, даже не посмотрев толком в мою сторону, и это меня сильно задело: мне кажется, я уже тогда чувствовал, сам не зная почему, что мне суждено будет сыграть в ее судьбе не последнюю роль.

Я представил, какой она была бы без всей этой яркой косметики, не рассеянная, без этих жеманных поз, которые так меня злили. Я представлял себе, как она улыбается, в учительской форме с белым воротничком, а волосы у нее подлиннее и собраны на затылке.

– Синьора, это правда, что птички ходят в церковь?

В тот самый момент, когда Марио Баттистони задает свой вопрос, я стучу в дверь.

Я давно уже ищу повод снова ее увидеть. Сегодня наконец нашел. Так себе, конечно, повод, но