сердце все равно сильно колотится. В длинном коридоре нет ни души. С обеих сторон из классов доносятся голоса малышей и крики воспитательниц.

– Можно?

Ого, как я угадал! Но каким образом ей удалось так сильно измениться c декабря? Она совсем не накрашена, вид у нее простой и естественный, на губах улыбка, волосы стали длиннее и собраны на затылке, на ней учительская форма с белым воротничком… Именно такой я себе ее и представлял.

Она смотрит на меня, и в глазах у нее читается вопрос.

Марио Баттистони по-прежнему стоит с поднятой рукой и тоже ждет ответа.

– Синьорина, у вас в группе есть мальчик по фамилии Мартинелли. Он брат одного из моих учеников, которого я не вижу в классе уже два дня. Я пришел узнать…

Все это вранье. Я прекрасно знаю, почему Мартинелли прогуливает школу: потому что на дворе май и он сейчас разгуливает по холму Оппио и собирает цветы, ловит бабочек и поет улиткам песенки, чтобы они высунули наружу свои рожки.

– Да, он у меня в группе, но я тоже не видела его уже два дня. Но думаю, завтра он придет. С цветами.

На столе у нее стоит вазочка с букетом ромашек.

– Это вам ваш Мартинелли принес? – спрашиваю я. – Мне мой тоже носит.

Мне пора бы уже уходить, но я вместо этого подхожу к ее столу.

Марио Баттистони продолжает стоя ждать ответа на свой вопрос.

Через открытое окно в класс залетает бабочка. Первой ее замечает Роминьоли Лауретта, и из ее ротика вырывается вздох восхищения. На секунду бабочка садится на ромашки Мартинелли, потом снова взлетает, порхает немного вокруг красного банта одной из девочек, садится, введенная в заблуждение нарисованными цветами, на бумагу, которой выстланы полки классной библиотечки, и снова вылетает в окно. Малыши мгновенно облепляют подоконник, но бабочка уже исчезла между листьями большого дерева, что растет во дворе.

Это внезапное появление пробудило все то изумление, которым полны сердца трех- и четырехлетних малышей. В классе теперь тишина. Рты у них широко открыты, глаза распахнуты.

Только что здесь, прямо перед их глазами, летала бабочка, а теперь она исчезла…

– Синьора, когда я стану бабочкой, я буду садиться только на цветочки, – говорит Лауретта Роминьоли. И никто здесь, в этом классе, не удивляется ее словам – ни остальные дети, ни воспитательница, ни даже я…

Такая маленькая девочка с таким большим бантом…

Однажды на лугу бабочка тихо сядет на плечо воспитательнице, и это будет Лауретта Роминьоли.

Так вот почему синьорина Караччоло больше не красится, вот почему она стала самой собой, простой и естественной, вот почему у нее такие добрые глаза.

– Синьорина, вы позволите мне остаться здесь еще ненадолго?

К нам подходит еще один малыш (его зовут просто Джаннетто, на фартучке ничего другого не написано):

– Синьора воспитательница… – голос его дрожит.

Ему года три с половиной. В глазах блестит одна-единственная, но очень большая слеза. Рот приоткрыт, в нем виднеются два зуба.

– Синьора воспитательница, я хочу к маме…

Я улыбаюсь.

Но воспитательница почему-то не улыбается.

– Нет, – говорит она, – мамы нет дома. Она…

И произносит беззвучно, одними губами, печальное слово.

– Ему сказали, что она улетела на небо. И он теперь тоже хочет улететь, все время смотрит вверх.

Сквозь листву дерева во дворе видно ярко-голубое небо. Джаннетто хочется туда, наверх, выше птичек, чтобы увидеть маму.

– Понимаешь, дети не могут летать… – я пытаюсь его утешить.

– Зачем вы ему такое говорите? – шепчет синьорина Караччоло. – Пусть он верит, что можно летать, что можно стать бабочкой, пока сам не узнает правду.

Она наклоняется к Джаннетто. Я тоже наклоняюсь, мои волосы касаются ее волос, но все это совершенно невинно.

– Как-нибудь на днях, Джаннетто, мы вместе слетаем на небо… Видишь вон то облачко высоко-высоко вверху? Если мы устанем, то отдохнем на нем…

– А если я упаду?

– А мы будем держаться за руки.

– Я тоже с вами, – говорю я.

Джаннетто доволен: со взрослым дядей он, видимо, чувствует себя уверенней.

Синьорина Караччоло тоже, похоже, довольна.

– Вы первый год работаете в школе?

– Первый. Я никогда раньше не работала с детьми.

– Я с трудом вас узнал, когда вошел сюда.

– Я знаю.

– Но я чувствовал, что вы совсем другая.

И я беру ее за руку, как будто нам и вправду нужно проводить Джаннетто на встречу с мамой.

Солнце светит в окно, и один из малышей смотрит сквозь маленькое стеклышко на его блики.

Еще один, за первой партой, показывает группе малышей кончик пальца – на этом кончике должен где-то быть след от жала, который, правда, не виден.

– Это меня пчела укусила.

– А какие они, пчелы?

– Вот такие, большущие! – он раскидывает руки, как будто показывает орла.

В углу класса одна девочка шепотом сообщает другой, что сегодня вечером, когда совсем стемнеет, один большой мальчик, из третьего, пойдет со своими друзьями в сад хоронить мертвую птичку.

– Что значит «мертвую»?

– Значит, что она летать уже не может и петь тоже не может.

Она объясняет, как проходят похороны птичек. Мальчик из третьего скажет прощальное слово, а его друзья прочитают молитву за усопших. Ее тоже вместе с братом, который уже в первом классе, звали однажды прочитать молитву за усопших. Она этим явно очень гордится.

Лауретта Роминьоли все сидит у окна – ждет, когда вернется бабочка.

А синьорина Караччоло ждет, чтобы я сказал ей…

Но нам и не нужно ничего говорить.

Я решаюсь попросить ее только об одной вещи.

– Вы позволите мне заглянуть в вашу сумочку?

То, что я обнаружил, напомнило мне содержимое сумочки маленькой девочки: вышитый носовой платочек, кошелек с одной лирой и несколькими медными монетками, карамелька и зеркальце, такое маленькое, что впору пускать им солнечных зайчиков, а не смотреться в него…

Раз я держу тебя за руку, синьорина Караччоло, и ты ее не убираешь, значит, мы не делаем ничего плохого. Раз мы держимся за руки на глазах у твоих малышей, которые играют с солнцем, хоронят мертвых птичек, хотят улететь на небо, к маме, и, когда устают, отдыхают на облаке…

Я возвращаюсь в свой класс. Прошел час, а я даже не заметил. На выходе из школы мы снова увидимся. Младшие группы заканчивают на полчаса раньше, но синьорина Караччоло меня подождет.

Завтра утром ее и мой Мартинелли принесут нам ромашки, собранные на одном и том же лугу.

В небе, которое виднеется из окна, Лауретта Роминьоли ищет бабочку,