Мартинелли на седьмом небе от счастья.

– А они не сломались, синьор учитель?

– А ты проверь.

Мальчишки обступают его со всех сторон.

– Июль, август, сентябрь…

Листья на дереве во дворе пожелтели. Небо все еще голубое, но чуть бледнее, чем прежде. Цикады умолкли. Ребятам кажется, что руки у них липкие от виноградного сока.

Мартинелли доволен:

– Хорошо идут, синьор учитель.

XVII. Свет в коробочке

До экзаменов осталось всего несколько дней. Сегодня мама Леонарди подошла ко мне рассказать, что ее сын не спал вчера до полуночи – учил важные даты Войны за независимость. Он и правда бледноват. Совсем коротышка, но уже в очках, сегодня он не шутит, не смеется: он полон дат. За партой сидит ровно-ровно, а когда встает из-за нее, то идет медленно, как будто боится: если он пойдет слишком быстро, из него посыплются все те даты, что каким-то чудом закрепились в голове. Но зато когда экзамены закончатся, он снова сможет бегать и однажды растеряет их, все до единой, где-нибудь на лугу. И потом, среди ромашек и маков, кто-нибудь, сильно удивившись, обнаружит 1849 год со спрятавшимся в девятке сверчком.

Спадони тоже ходит очень медленно – чтобы не потерять столицу Швеции и длину реки По.

Даже Мартинелли в эти дни занимается. Не ходит гулять. Обычно у него полные руки цветов и полное сердце бабочек, сейчас же в его глазах одно деление десятичных чисел – правда, пока еще с неправильным результатом.

Во двор выглянуть невозможно: стены напротив ослепляют белизной, как и гравий на дорожках. Все занавески на окнах опущены. Класс полон, но не слышно ни одного голоса. На гравии видны тени ласточек, беззвучно кружащих над школой. Очень жарко. Листья на дереве поникли от жары. Ни дуновения. В полдень начинает петь цикада, голос ее долетает до затемненного класса, глаза Мартинелли тут же распахиваются, и в них видны совсем уж неправильные десятичные числа.

Цикада завершила дневной концерт, сегодня вечером на лугу неподалеку ее песню подхватят сверчки и светлячки.

Светлячки – это детские звезды. Потому что дети еще слишком малы, чтобы смотреть высоко вверх: им хватает светлячков, которые то появляются, то исчезают, и можно бегать за ними и даже брать в руки. Звезды же слишком далеко.

Поймав светлячка, нужно посадить его в коробочку и положить туда цветок. И получится полная коробочка света.

Мальчишкой я тоже бродил по этим полянам. И не знал наверняка, точно ли светлячки насекомые или они все-таки звезды. Поймав одного, я сажал его в коробочку и нес домой, чтобы ночью у моей кровати горел маленький огонек. Ночник с серебристым светом. Время от времени я дул на него, чтобы он разгорался поярче.

Ради экзаменов Мартинелли отказался от дневных встреч с бабочками, но не от ночных со светлячками и сверчками.

Сразу после ужина он выходит из дома со своим младшим братом и двумя-тремя соседскими малышами. От их дома так близко до огромного луга, что видны зажженные окна и тень мамы на кухне.

Лучше, когда нет луны: светлячков легче заметить.

Усевшись на траве, они любуются этими маленькими звездочками, смотрят, как огоньки то гаснут, то снова зажигаются, пролетая так близко, что, кажется, их совсем не сложно поймать. Но вот ты протягиваешь руку, а светлячок уже горит внизу, в траве, рядом со сверчком, которого совсем не видно, но зато хорошо слышно. Это должен быть очень маленький сверчок, из тех, что еще не решаются покинуть свои домики из земли и листьев, а стоят на пороге и смотрят на светлячков, которых они принимают за звезды. У детей и у сверчков небо одинаковой высоты.

Чуть дальше в траве спрятался сверчок побольше. Один из тех больших и черных, которым удается вырваться из рук, даже если посчастливится его поймать. Он высоко прыгает и приземляется на кучу погасших светлячков, а те, перепугавшись, разлетаются во все стороны, как искры.

Он такой большой, этот сверчок, что, прыгая, заставляет дрожать стебельки цветов, а если он сядет на сухой лист, то в тишине раздастся громкий треск.

Наверное, именно в такой тишине по ночам можно услышать, как растет трава, как раскрываются цветы и как шагают муравьи. Сидя на траве и держась за руки, дети слушают все эти звуки, под небом, низким-низким, как прыжок сверчка или как полет светлячка.

– Пойдем домой?

Самым маленьким страшно.

В траве то и дело что-нибудь да зашуршит, или пролетит мимо какой-нибудь заблудившийся шершень, или сверчок прыгнет прямо на руку…

Они смотрят на зажженные окна дома, и только мамина тень немного их успокаивает.

– Пойдем домой, а?

Нет, еще рано. Мартинелли хочет поймать светлячка. Ты учи себе до полуночи, Леонарди, свои важные даты Войны за независимость. Зато у Мартинелли есть коробочка, в которую он посадит светлячка. А ты, Спадони, держи внутри свою столицу Швеции и длину реки По, смотри не расплескай. А Мартинелли cейчас положит в коробочку листочек, чтобы светлячку было что есть. А пить?

– Светлячки вообще пьют?

Откуда же им это знать, Мартинелли, – этим трем малышам в школьных передничках, малышам, которые боятся шершня и с надеждой смотрят в сторону мамы?

Под небом, низким, как прыжок сверчка или полет светлячка, продолжают шагать муравьи и расти цветы, и малюсенький сверчок продолжает смотреть на мир с порога своего домика.

Сегодня утром Спадони ходит еще медленнее: он еще кое-что выучил за прошедшую ночь, и теперь, вдобавок к длине По и столице Швеции, он должен следить за тем, чтобы не потерять столицы Норвегии и Литвы.

Бедные дети, с головами, полными странных названий… Но какой учитель способен устоять и не спросить на экзамене в пятом классе столицу Литвы? Это месть взрослых малышам.

«Ты веселишься, да? Играешь, ни о чем не думаешь, твоя жизнь прекрасна, полна сверчков и цветов? А ну-ка назови мне столицу Литвы».

И вот уже в этой жизни, полной цветов и сверчков, проливается первая слеза.

Леонарди, до краев набитый датами, сидит не шевелясь. Достаточно одного резкого движения, чтобы все эти даты высыпались из него и покатились в разные стороны, как шестеренки часов.

От Манили, и без того бледного и худого, остались одни глаза. Он сидит молча, не открывая рта: открой он его хоть на секунду, из него тут же вылетят, один за другим, все