чтобы послушать, о чем спрашивает профессор, и если знали ответ на какой-нибудь вопрос, то ужасно расстраивались.

«Ну вот, – думали мы, – больше он, значит, этого не спросит».

А те вопросы, ответов на которые мы не знали, приводили нас в ужас.

– Когда родился Саллюстий? Когда он родился? Господи, когда же он родился?

И все начинают лихорадочно шарить глазами по учебнику античной литературы, листая страницы дрожащими руками…

– Родился в 86 году до нашей эры, в сабинянском городе Амитерне…

Так, хорошо, это нашли, но тут же в голову лезут сомнения: а в каком году родился Цезарь? В каком году Гораций совершил путешествие в Бриндизи? Сколько комедий написал Плавт? А самые главные какие?

И кажется, что не помнишь вообще ничего, и лоб покрывается мелкими капельками холодного пота, и хочешь выйти из аудитории и сбежать куда-нибудь – все равно все бесполезно, я ни-че-го-шеньки не помню…

А в голове тем временем вертятся даты, имена, географические названия, названия книг и комедий: 37 год до нашей эры, сорок комедий согласно Варрону и двадцать одна согласно Элию Стилону, «Амфитрион», «Ослы», «Вакхиды», «Привидения», «Клад», «Два Менехма», в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, явнобрачные растения – это растения, имеющие цветки, пестики и тычинки, чашечку и венчик, «легкий корабль по Эгейскому морю с парусом алым стремится за богом»[4]…

Да что ж такое… Почему среди комедий Плавта спряталась теорема Пифагора, а из той вообще растут цветы, а потом исчезают, и на их месте появляется «Эллинская весна»?[5]

Это все страх перед экзаменом проделывает такие шуточки, это он мешает в одну кучу даты рождения, смерти, корабли с цветами, европейские столицы с теоремой Пифагора и перетряхивает их хорошенько, как бочонки для лото… Но слава богу, в нужный момент все встает на свои места, и уже не страшно вместо теоремы Пифагора прочитать стихи Кардуччи. За дверью, во внутреннем дворике, мамы и папы ждут с нетерпением, смотрят на часы на стене и каждый раз, когда открывается дверь, надеются увидеть своего сыночка.

Отцы ходят из стороны в сторону.

Мамы разговаривают друг с другом.

– Мой так много занимался, но все равно очень нервничает, у него даже глаз дергается…

– А мой болел целый месяц, пришлось платить репетитору…

– А моему год за два засчитали, – говорит с торжествующим видом одна из мамаш, самая маленькая из всех.

Как год за два? Все смотрят на нее с завистью.

– Ну так, год за два. У него самый высокий средний балл, так что из четвертого класса гимназии его сразу переводят в первый лицея. Он у меня только и делает, что учится. Я его все время уговариваю оторваться хоть на минуту от книжек и пойти погулять с братьями.

Уникум просто. Покажите нам его.

В этот момент как раз открывается дверь и из нее появляется уникум.

Такой же маленький, как его мама, в пятнадцать лет ему не дашь больше двенадцати. На носу очки, волосы острижены так коротко, что издалека он кажется лысым. Омерзительный мальчишка. Такой мелкий, а того и гляди лопнет от гордости, как и его мамаша. Если бы у нее был хвост, как у павлина, она бы распушила его веером и удалилась бы, держа за руку своего сыночка и кулдыкая.

Из-за двери выходит семинарист. Он все успешно сдал, но рядом с ним нет мамы, которой он мог бы сообщить благую весть. Мамы семинаристов далеко, к ним нужно ехать сначала на поезде, а потом еще и на дилижансе.

Так что он скромно садится в уголок и спокойно листает учебники, которые пятнадцать минут назад не мог листать – так сильно у него дрожали руки. Он ждет своих друзей.

Аудитория потихоньку пустеет. Остались последние три студента, уже последние два… Профессора спешат, то и дело поглядывая на часы. Остался только один дрожащий и потеющий бедолага. Тоже из семинаристов. Сердце под сутаной бьется громко-громко.

Везет тебе, везет вам, мальчишки! Вы еще можете бояться таких вещей, таких мелочей, как, например, перепутать и сказать, что бабочка – насекомое из отряда сетчатокрылых, а не чешуйчатокрылых, что у сердца три, а не два предсердия или что цветок персикового дерева белый с шестью лепестками, а не розовый с пятью.

Такие маловажные мелочи, как бабочка или цветок, из-за которых мы уже не волнуемся, к сожалению. Нас не беспокоят и списки с результатами экзаменов. Переведен, не переведен, направлен на пересдачу – какая нам разница? И кто такой Ринальдо Абатекола, нам совсем неважно. Мы читаем эти имена совершенно невозмутимо, и если у нас и бьется сердце, то лишь из-за того, что мы только что поднимались по ступенькам.

В аудитории никого не осталось.

Будущие священники возвращаются в колледж, все вместе. Им хотелось бы кричать от радости: «Меня перевели! Меня перевели!» – но вместо этого они тихо, на цыпочках, возвращаются в свои комнаты и думают о своих матерях, которые далеко, там, куда нужно добираться на поезде, а потом на дилижансе.

А я?

А я вернусь сюда через несколько лет: снова бегом поднимусь по лестнице, дрожа, подойду к спискам допущенных к учебе в гимназии и буду водить пальцем по именам, другой рукой обнимая за плечо своего сына.

XX. Прощай, государственный экзамен

Итак, со следующего года никаких больше госэкзаменов.

В сороковом уже не будет страшных и ужасных приглашенных госкомиссий. Экзамены у ребят будут принимать их же преподаватели при помощи двух ассистентов, присланных Министерством образования.

Государственный экзамен уходит в прошлое после семнадцати лет жизни, не оплакиваемый никем. Это была своего рода авантюра. Удачная, если удавалось сдать экзамен, толком не подготовившись, ужасная, если происходило наоборот. Он уходит, этот экзамен-авантюра, успев навсегда расстроить нервную систему тысячам и тысячам учеников. Многим из них он до сих пор снится по ночам, как и мне двенадцать лет спустя: снится, что все еще нужно его сдавать, а на улице страшная июльская жара, и меня обступают огромные профессора, которые заглядывают мне в глаза и, помахивая указательным пальцем, говорят:

– Если из метана CH4 вычесть атом водорода, а из полученного таким образом одновалентного радикала метила СН3 – равный ему метил, что мы получим в результате, а?

Ну кто ж может это знать? Да никто. Этого не знают даже сами профессора, которые притворяются, что знают, а на самом деле они просто минуту назад прочитали ответ в учебнике.

Я