уважали, и это куда важней, чем уметь извлекать квадратный корень.

Скоро зазвенит звонок, и вы, ребята, уйдете отсюда, и мы с вами не встретимся больше даже на улице, потому что я бросаю преподавание и переезжаю в другой город… Я открываю ящик стола и раздаю все то, что конфисковал у них за год: Джордани возвращаю водяной пистолет, Спадони – коробочку с пистонами, Манили – волчок, а Даниэли – пять швейцарских марок, самых обыкновенных, но о которых он самого высокого мнения. Он очень их ждал, потому что должен отдать их одному парню, который обещал ему за них щегла.

Во дворе уже, должно быть, полно родителей и родственников. Шум долетает до класса. Где-то среди родственников стоит и бабушка Спадони, которая каждый раз, завидев меня, кидается в ноги и начинает благодарить. У ее внука огромный размер ноги, и в январе, когда в школе на Крещение всем раздавали подарки, ему не подошла ни одна пара ботинок.

– Синьор учитель, позаботьтесь о нем, умоляю, он все время ходит простуженный…

Мне пришлось отдать Спадони собственные ботинки, которые оказались ему как раз впору, и простуда быстро отступила.

Во дворе должен быть и отец Джордани, низенький и коренастый, который в начале года, когда я сказал ему, что сын плохо учится, взял того за ухо и держал так целых пять минут, пока разговаривал со мной. Теперь, поскольку сын и не думает исправляться, он уже не ждет, чтобы я сказал ему об этом, – каждый день ровно в полдень он сразу же берет его за ухо и тащит так до самого дома. Но сегодня утром Джордани сияет от счастья – он переведен, и в первый раз за девять месяцев отец не оттаскает его за уши.

Сегодня солнце светит не слишком ярко, через распахнутое окно в класс на золотых крылышках влетает майский жук.

– Майский жук! Майский жук!

Все пытаются его поймать. Единственный, кто едва смотрит в его сторону, – Мартинелли.

Как же так? Мартинелли видит жука и не бежит за ним с песенкой, которая помогает ловить майских жуков!

Раз Мартинелли спокойно сидит за партой, это может означать только одно – ему грустно от того, что школа заканчивается, и от того, что я ухожу…

– Прощайте, ребята.

В классе воцаряется тишина.

Жук с золотыми крылышками, покружив еще немного, вылетает из класса совершенно обескураженный.

Тут же перестают петь цикады, спрятавшиеся под неподвижными листьями дерева во дворе. Тишина становится еще более отчетливой.

– Прощайте, ребята. Мы с вами провели вместе так много времени. Но сейчас прозвенит звонок, и мы разойдемся: я отправлюсь в одну сторону, вы – в другую. Кто знает, когда мы снова встретимся и встретимся ли. Может быть, много лет спустя мы пройдем мимо, даже не узнав друг друга, и вы забудете своего учителя начальной школы…

– Нет, мы не забудем, синьор учитель!

– Тише, тише, дайте я скажу. Ведите себя как надо, продолжайте учиться – теперь, в средней школе, у вас будут учителя построже. Тебе, Мартинелли, уже никто не разрешит приносить в класс ни цветы, ни бабочек, ни светлячков в коробке. Давайте сейчас попрощаемся с вами, потому что потом, внизу, будет слишком много народу. Прощайте, мальчишки, я всегда буду о вас помнить. То, чему я учил вас, было от чистого сердца. Не забывайте этого. И если я бывал к вам несправедлив…

Мартинелли, с глазами, полными слез, выходит из-за парты и подходит к моему столу. То же самое делают все остальные.

– У тебя, Манили, я отобрал волчок, а у тебя, Даниэли, твои швейцарские марки… Джордани, прости, что из-за меня твой отец таскал тебя за уши.

У Джордани тоже в глазах слезы.

– Ничего страшного, синьор учитель, я уже не чувствую, у меня давно там мозоль.

Он подходит ко мне близко-близко и дает потрогать ухо.

– У меня тоже на ухе мозоль, – говорит Спадони и подходит ко мне поближе.

Да нет у него никакой мозоли. Просто он тоже хочет, чтобы я погладил его по уху, прежде чем мы простимся.

Весь класс плотно сжимается вокруг моего стола.

Каждый хочет что-то мне показать, все находят какую-нибудь причину, чтобы подойти ко мне поближе: поцарапанный палец, ожог, шрам под волосами…

– У тебя я солдатиков отобрал, Мартинелли…

– А я… синьор учитель, – всхлипывает Мартинелли, – это я вам в ящик стола подложил ящерицу.

– Синьор учитель! – поднимает руку Спадони. – Помните, вы никак не могли понять, кто это трубит на последней парте? Ну, вот… в общем… это я трубил.

– Давай-ка покажи, Спадони, а то я что-то тебе не верю.

И Спадони, надув полосатые от слез щеки, издает тот самый загадочный звук, который сводил меня с ума весь год.

– Молодец, Спадони! – я похлопываю его по плечу.

В последний раз я слышу этот звук.

– Я тоже, я тоже умею так делать!

– И я!

– И я тоже, синьор учитель!

– Тогда давайте все вместе.

И все мальчишки, обступив со всех сторон учительский стол и прижавшись ко мне, будто младшие братишки, с серьезным и ответственным видом надувают щеки и трубят изо всех сил, трубят мне на прощание.

– А вы умеете так делать, синьор учитель?

Гм, ну да ладно, все равно сегодня последний день. Мне сегодня тоже можно.

Я надуваю щеки, и дежурный по этажу, заглянувший в класс, чтобы сообщить, что пора спускаться, застает нас врасплох. Он тоже надувает щеки, но звук трубы никак у него не выходит.

Но вот звенит последний звонок. Звон начинается со двора, облетает все классы, поднимается вверх по лестнице и рассыпается по коридорам…

Шум с улицы слышится все сильнее.

– Прощайте, прощайте, ребята!

Тут Мартинелли подпрыгивает, обхватывает меня руками и целует в щеку, испачкав ее лакрицей.

– Прощайте, синьор учитель! До свидания!

Они хватают меня за руки, за карманы пиджака, Даниэли засовывает в них свои швейцарские марки, Спадони – пачку пистонов, Манили просит дать ему мой адрес, и все тут же хотят мой адрес, чтобы отправить мне открытку или письмо.

Звонок все звенит. Остальные классы уже на выходе.

– Пора, ребята, нам надо идти.

Мне бы нужно построить их в ряд, но это утопия: мы чуть ли не выбегаем из класса, я в окружении мальчишек, и всей гурьбой спускаемся по лестнице. Но как только мы оказываемся на улице, мои мальчишки исчезают, как по мановению волшебной палочки. Их быстренько разбирают мамы, папы, бабушки и старшие сестры: я остаюсь стоять на пороге один, со взъерошенными волосами, без одной пуговицы на