вредили здоровью, кулинарные способности не соответствовали, в садик нельзя ни в коем случае. Даже предписания детских врачей подлежали жесткой обструкции, и Аглая металась, пытаясь стать идеальной для всех, хотя желала только одного — выспаться. Борис не помогал, полагая, что не должен заниматься «женскими» делами, и частенько повторял, что займется воспитанием сына, когда тот начнет хоть что-то понимать. Что ж, он почти добился своего — Тимофей подрос, и детские страхи подросли вместе с ним.

Борис был зависим от матери, при ней он становился другим — трепетным и нежным. Он часто навещал ее, оставляя Аглаю одну, а когда возвращался, спускал на нее собак, потому что дома был беспорядок, а ребенок плакал. Объяснять что-либо было бессмысленно, и Аглая терпеливо сносила упреки, понимая, что никогда не достигнет планки его матери.

— А я?.. — Аглая не сводила с него ошарашенного взгляда, пытаясь понять, как могла прожить рядом с Борисом несколько лет. — Как же я?

— А ты можешь идти на все четыре стороны! — с гнусной улыбкой развел руками ее муж. — Это я разведусь с тобой. А ты мне еще алименты платить станешь!

От подобной картины у Аглаи все поплыло перед глазами.

— Что с тобой стало, Боря?! Почему ты такой?

— Господи, как ты мне надоела со своим нытьем! — прошипел он, оттягивая на горле узел галстука. — У меня серьезные встречи, поездки, а ты все время меня доводишь! Так и нарываешься. — Борис замахнулся еще раз, затем потер ребро ладони и вышел из ванной, хлопнув дверью.

Она догадывалась о том, что сделало Бориса таким — деньги. Большие деньги и новые знакомства, которые позволили ему чувствовать себя безнаказанным. Борис считал себя хозяином жизни, а она, Аглая, никогда не дотягивала до его уровня. И ребенок, по сути, ему тоже был не нужен, однако, глядя на ее страдания, он просто упивался собственным превосходством.

Он ударил ее, тем самым открыто заявляя о своем отношении. Стоило ли ждать, когда это случится еще раз? Нужно быть глупцом, чтобы не понимать: дальше будет только хуже.

Когда Борис ушел, Аглая дала волю слезам. Но это были последние слезы, которые она могла себе позволить. От переизбытка эмоций ее вырвало, поднялась температура. Тимоша сидел в спальне, закрывшись одеялом с головой, как делал каждый раз, когда в доме происходили скандалы. Ему шел пятый год, но он уже очень хорошо понимал, что не следует выходить из комнаты, когда папа начинал повышать голос.

Аглая осознавала, что его здоровье напрямую зависит от обстановки в семье, и корила себя за то, что столько времени позволяла Борису измываться над собой.

— Ира?! Ирочка! — торопливо произнесла она в телефонную трубку, услышав голос Новиковой. — Мне очень нужна твоя помощь!

Аглая наконец нашла носок и сунула его в карман.

— Тимоша, надо вставать, — прошептала она в маленькое розовое ушко и поцеловала теплую щеку.

— Я хочу спать... — Тимофей обнял руками ее за шею, а ногами за талию.

— Приедем к тете Ире и выспимся! Там у нее дом большой, и сад красивый... — нараспев сказала она, присаживая мальчика на свои колени и выуживая из сумки хлопковые носочки. Просто эпопея какая-то с этими носками, но ноги должны быть в тепле и в сухости — так сказал врач. А про дом и сад вскользь упомянула сама Ирина во время их короткого разговора. Но и этого было достаточно, чтобы Аглая сразу же ухватилась за ее предложение.

Соседи по купе молча смотрели на них — Аглая кожей ощущала их настороженные внимательные взгляды. Пальцы ее дрожали, когда она проверяла, не вспотел ли Тимоша, просовывая ладони под тонкую футболку.

— Хочешь в туалет?

Мальчик покрутил головой и прильнул к ее груди.

— А пить?

Когда он кивнул, Аглая нагнулась и достала из дорожной сумки бутылку с водой.

— Ты пей пока, а покушаем, когда выйдем из поезда, хорошо? — она виновато улыбнулась и потрепала сына по пшеничным волосам. Бутерброды они съели еще на вокзале, а покупать еду в вокзальном буфете Аглая поостереглась. — Тетя Ира за нами приедет.

— На машине?

— На машине. — Аглая посмотрела на мелькавшие за окном дома и деревья. — Скоро уже приедем. Совсем немного осталось.

— Мама, тебе больно? — Тимофей погладил ее по щеке.

Аглая вспыхнула до корней волос.

— Ну с чего ты взял? Все хорошо! Давай-ка сандалии наденем!

Тимофей зевал и разглядывал других пассажиров. Сидевшая напротив женщина улыбнулась ему, а когда он нахмурился в ответ, просюсюкала:

— Какой серьезный мальчик! Как тебя зовут?

Тимофей ухватился за локоть Аглаи и спрятал лицо, уткнувшись ей в подмышку.

— Он еще толком не проснулся, — извиняющимся тоном сказала она.

Они сели в поезд вечером. Аглая боялась, что Борис внезапно вернется, и тогда ей не удастся выйти с сыном незаметно. Она не знала, в городе ли ее муж, на работе или на встрече. Она ничего не знала о том, как и с кем он проводит время. С некоторых пор ей было даже легче, когда он не появлялся сутками. Поначалу он хотя бы предупреждал о командировках, а потом перестал. Но самое ужасное было в том, что заявиться он мог тоже без предупреждения, и если Аглаи по каким-то причинам не было дома, то устраивал скандал, называя ее самыми распоследними словами. Она понимала, что для этого ему не требовалось веских причин — достаточно любой ерунды: недостаточно разогретого супа или невыглаженной рубашки, которую он даже не планировал надевать, оставленной в гостиной игрушки, собственное плохое настроение. Сколько бы она не старалась уследить за всем, это было невозможно.

Она возненавидела и эту квартиру, и этот парк за окном, и их супружескую постель. Каждый поворот ключа в дверном замке теперь вызывал у нее паническую атаку.

С соседями она особо не общалась, лишь здоровалась и обменивалась ничего не значащими фразами. Не потому, что не хотела, просто у всех была своя жизнь и заботы. Соседи были вежливыми и воспитанными людьми, которые не лезли в чужие дела.

Сейчас она думала, что обязательно откажется от любых имущественных претензий. Она отказалась бы и от алиментов, лишь бы быть уверенной в том, что Борис отстанет от них. Возможно, через какое-то время у него наступит просветление, и тогда они смогут поговорить как цивилизованные люди. В это верилось с трудом,