вошел полностью, прижав Иву к своим бедрам, она чувствовала себя натянутой и растянутой, наполненной до предела.

— Ты как? — Торвальд лежал неподвижно, давая возможность привыкнуть.

— Отлично. Кажется, — Ива улыбнулась, чуть двинула на пробу бедрами, и Торвальд отозвался тихим гортанным вздохом. — А ты как?

— Согласен умереть прямо сейчас. Лучше уже не будет.

— Будет-будет, — Ива снова качнула бедрами, приподнялась, опустилась, снова приподнялась. — Еще как будет. В этом же весь смысл!

Торвальд не шевелился, позволяя ей выбирать амплитуду и темп, но Ива чувствовала, как напрягается, каменея в усилии, его большое тело. Только руки двигались медленно и ласково, гладили Иву по груди, по животу, по бедрам. И так же медленно, тягучими неспешными движениями, Ива раскачивалась, прислушиваясь к давлению и толчкам внутри себя. Черт его знает, куда с такими размерами доставал Торвальд, может, до солнечного сплетения — но доставал очень правильно.

— Боги, Ив. Пожалуйста… — Торвальд прикусив губу, окаменел, вдавливая пальцы ей в ягодицы почти до боли. — Ив…

— Что? — изобразив на лице самую убедительную наивность, на которую была способно, Ива наклонилась и длинно, влажно лизнула его в шею. Огромное тяжелое тело откликнулось дрожью, и это было совершенно фантастическое ощущение — чувствовать, как слабое, ничтожное прикосновение заставляет Торвальда то застывать гранитной статуей, то дрожать, словно лист на ветру. Упершись ладонями в плечи, Ива вылизывала горячую кожу, прикусывала, снова вылизывала, спускалась поцелуями от челюсти к груди, губами ощущая, как грохочет, колотится сердце, и снова поднималась, сжимала зубами то мочку, то нежную, чувствительную кожу за ухом. Торвальд, вцепившись руками в борта кровати, сжимал их так, что Ива явственно слышала скрип, но держался, отвечая только короткими, осторожными толчками. Она словно раскачивалась на сонных ленивых волнах, и каждая волна растекалась по телу золотым пьяным медом. Ива тонула в нем, погружаясь все глубже, в жаркую золотую тьму, захлебывалась ею. Застонав, Ива насадилась до упора, сжимая бедра Торвальда, словно бока коня — раз, еще раз, еще. Торвальд, секунду помешкав, подхватил темп, и сонный летний прибой сменился штормом. Золотые волны сомкнулись над головой, Ива коснулась дна, оттолкнулась от него и взлетела к сияющему белому свету. Где-то далеко она слышала высокий длинный вскрик, ему вторил тяжелый хриплый стон, и кто же это, кто же это… Ах да. Это они.

Ива безвольной куклой осела на Торвальда, поцеловала в подбордок, в шею — и получила такой же мягкий поцелуй в макушку.

— Отдыхай, — осторожно прижимая Иву к себе, Торвальд перекатился набок и опустил обмякшее, полное сладкой неги тело на кровать. — Вот, укройся.

Подцепив одеяло, он набросил жесткую душную шерсть на Иву и поднялся, приглаживая взлохмаченные волосы.

— Ты куда?

— Сначала к ручью схожу. А потом воду поставлю — скоро ты есть захочешь.

— А ты?

— А я уже хочу, — Торвальд, небрежно порывшись в груде одежды, надел сначала подштанники, потом теплые плотные штаны. Ива бездумно наблюдала, как он переступает по полу своими длиннющими фотомодельными ногами, как натягивает яркую шерстяную рубашку, накидывает на плечи куртку. Пахнуло ледяным холодом, хлопнула дверь.

Ива прикрыла глаза. В голове было тихо и пусто, а тело полнилось сытым счастливым звоном. Есть не хотелось, хотелось свернуться клубочком и уснуть, но дрыхнуть, когда другие работают, было совестно. Опустив ноги на пол, Ива нашарила ботинки, сунула в них босые ступни и зябко поджала пальцы. Меховая подкладка выстыла и, кажется, забирала тепло, а не дарила его.

Нужно, наверное, обувь поближе к огню ставить. Или не нужно? Торвальд свою не ставит…

Возиться с одеждой не хотелось. Ива подняла лежащую на кровати нижнюю рубаху Торвальда и вдохнула знакомый запах. После безумного вчерашнего дня светлая тонкая ткань изрядно пропиталась потом, но противно почему-то не было. Наоборот. Запах казался приятным, даже притягательным. Ива, просунув голову в ворот, опустила на себя рубаху, расправила мягкие складки. Подол, у Торвальда достигавший середины бедра, болтался у Ивы ниже колен, а рукава пришлось подкатать раза в два.

— Ива?!

Торвальд стоял на пороге, вытаращив глаза. А мир за его спиной сверкал, словно бриллиант. Охнув, Ива метнулась к двери и высунулась наружу. То, что еще днем было влажным, рыхлым снегом, теперь застыло, вспучилось сияющим лакированным великолепием. Мороз, ударивший после дождя, сковал воду, утопив реальность в хрустальном, мерцающем свете. Сияли снежные холмы, глянцево блестели облитые льдом деревья, топорщили жесткие стеклянные лапы сосны.

— Боже! Торвальд, ты только глянь! — Ива выскочила было за порог, но тут же была перехвачена стальной рукой.

— Сдурела?! Куда в рубахе? — Торвальд зашвырнул ее обратно, словно котенка, и с грохотом захлопнул дверь. — Совсем ополоумела?!

Подхватив Иву на руки, как мешок с картошкой, Торвальд промаршировал через комнату и сгрузил ее на кровать. — Укройся! И не высовывайся! Ты зачем мою рубаху надела?

— Просто… — растерялась Ива. — А тебе что, жалко?

— Почему жалко? Нет… — симметрично растерялся Торвальд. — Но она же… мужская.

— И что?

— У тебя есть своя. Женская. Есть же? — Торвальд покосился на лежащую в углу пеструю кучу тряпья.

— Есть. Тебе неприятно? — Ива понимала все меньше, но идея надеть без спроса чужую рубашку хорошей уже не казалась. — Не любишь, когда твою одежду берут? Извини, я не подумала…

— Нет-нет, мне не жалко, — ту же вскинул руки Торвальд. — Если тебе нравится — бери! Только… она мужская.

— Ну да. Просторная, удобная, — Ива встала и развела руки, позволяя во всей красе оценить рубаху оверсайз. — По-моему, очень миленько.

На самом деле, это действительно было миленько. В каком-то больном, извращенном смысле. Широкий ворот рубахи открывал шею и плечи, а в вырезе виднелась уходящая вниз ложбинка между грудями. Да и сами груди отчетливо проступали под тонкой тканью, складки стекали по ним, не столько скрывая, сколько подчеркивая форма. Торвальд понял, что таращится на Иву жадным голодным взглядом — словно не он уже два раза удовлетворил свое желание.

Но. Это. Мужская. Рубаха.

Женщина не должна надевать мужскую одежду. Это неправильно. Это позорно.

А мужчина не должен отказывать женщине, которую только что соблазнил. Это еще более неправильно. Нет, в уложениях такого не говорилось — но мать вашу! Конечно, это совершенно неправильно! И если уложения о подобных случаях молчат, то только потому, что нет смысла говорить об очевидности. Вода мокрая,