Верочку к экрану подносила — вдруг папу покажут. Но ты же в Баграме служишь. Это далеко от Кабула? А горы у вас там есть, интересно, какие они, высокие, красивые?

Пиши больше и чаще. С нетерпением жду твоих весточек. Да, случайно в военном городке встретила Русинского, он спросил, как ты, передавал привет. Хотя лучше бы этого не делал, после того как непорядочно, не по-офицерски поступил. Ладно, не будем вспоминать плохое, пусть останется на его совести.

Буду заканчивать. Как Верунчик проснется, съедим овсяную кашку и прогуляемся на почту, чтобы сегодня ушло письмо. Заодно закажу междугородный разговор с мамой.

Любим, ждем, целуем.

Твои Надя и Вера».

В конце письма половину тетрадного листа занимал контур детской ладошки, аккуратно обведенный шариковой ручкой.

«Жаль, не получилось со сборов домой хоть на пару дней улизнуть», — подумал, дочитав письмо.

В последний день с установочной лекцией выступал член Военного совета округа, за обязательное присутствие на ней пришлось поручиться личной подписью. Хотя, если честно, ничего нового генерал редакторам военных газет не поведал. Все тоже, что и раньше, звучало в большой аудитории: толково и убедительно пишите о преимуществах социалистического строя, грамотно разъясняйте политику партии и правительства, особенно в военной сфере, где главное внимание уделяется повышению обороноспособности страны и боеготовности Вооруженных Сил… Набор «дубовых» фраз, давно ставших газетным штампом и набивших оскомину, ничего, кроме ответной глухоты и внутренних насмешек, вызвать не мог. Неудивительно, что некоторые коллеги постарше, сидевшие в задних рядах, слегка вздремнули. Пробудились уже в конце, когда начальник политуправления, театрально включив басок, как муэдзин в минарете, заголосил с трибуны о перестройке всего и вся.

— Вы думаете, от вас ничего не зависит? Ошибаетесь, друзья! — Последнее слово, неожиданно вылетевшее из уст большого армейского политработника, всем показалось неискренним, случайным. Тем и привлекло внимание к докладчику: мол, что он еще скажет.

— Даже бытовую сторону возьмем. Вы позволили себе прийти на службу небритым, в помятой военной форме. Дескать, и так сойдет. А ведь с малых поблажек большие проблемы и даже преступления вырастают!

«К чему это он?» — недоумевал Разумков, переведя взгляд на сидевших рядом коллег, сделавших лица сосредоточенными, даже умными и с показной старательностью что-то записывавших.

— Нельзя больше мириться с пьянством в армии, будем говорить прямо, без обиняков, как и требует провозглашенная партией гласность и демократия. Пресловутые обмывания наград, званий, должностей пусть останутся в застойном прошлом, товарищи офицеры!

«На самое святое и светлое покусился, — такая мысль наверняка не только у Леши появилась. — Это же традиция, заложенная в офицерской среде еще с царских времен. Интересно было бы спросить: а вы, товарищ, член Военного совета, по случаю недавнего получения генеральского звания неужели не «накрыли поляну» для командующего и его замов?» Отрицательный ответ более чем сомнителен. Впрочем, произнести его на людях ничего не стоило, но мало кто поверит при наших-то нравах думать одно, говорить другое, а делать третье.

За окном стемнело, и Леша, ощутив желание перекусить, вспомнил, что пропустил ужин в столовой. За ширмой из простыни, отделявшей комнату от импровизированного уголка общепита, на небольшом столике стоял электрический чайник, а в дорожной сумке лежала привезенная из Ташкента снедь — печенье, грецкие орехи, восточные сладости и несколько палок сыровяленой колбаски, за которую пришлось переплатить продавщице, так как достала она ее из-под прилавка. В шкафчике обнаружил половинку слегка зачерствевшего батона и начатую пачку грузинского чая. Леша извлек из своих закромов «НЗ» — последнюю банку тушенки, полученную в начале месяца вместе с продпайком.

Некстати закончился спирт-ректификат, ежемесячно получаемый начальником типографии на обслуживание полиграфического оборудования, частично употреблявшийся не по прямому назначению. Можно было рискнуть и попытаться провезти через границу еще недавно законные, до объявления Горбачевым борьбы с пьянством, две бутылки водки, но на пересыльном пункте предупредили, что затея рискованная, так как сорокаградусную изымут ретивые тузельские таможенники. К тому же запросто можно попасть в черный список неблагонадежных офицеров, склонных к употреблению. И прощай, карьера, к тому же могут на пропагандистской волне и партбилет отобрать, как у не перестроившегося коммуниста, ставшего явным тормозом перестройки. Поэтому лейтенант Разумков привез из Союза лишь бутылку полусладкого шампанского, которая превратится в уникальную драгоценность накануне Нового года.

И все же после полученного стресса на кабульской дороге, где в двадцать два жизнь могла бесславно закончиться, хотелось немного расслабиться. Также разбередили душу письмо жены и намек из недавнего прошлого от Русинского. Нет, надо найти сто граммов. В Союзе водку уже по талонам продают, но в Ташкенте затариться «Столичной» пока можно без них, накинув продавцу за бутылку рубль сверху. Рискует ведь хлебным рабочим местом человек! Оказывается, риск тоже разный бывает. В отличие от партийно-атеистического СССР, в мусульманском Афгане сухой закон не вводили, так что шароп (местную виноградную самогонку) в полиэтиленовой упаковке можно свободно купить в любом дукане. Там же, только вдвое дороже, за 45–50 чеков продается и русская водка. Правда, на лейтенантскую зарплату можно купить лишь четыре бутылки. Таков ценник, причем стабильный.

В комнату заглянул начальник медслужбы батальона связи и «лепшы сябар» из-под Лиды, выпускник Куйбышевского военно-медицинского института Витька Мацкевич.

— На ловца и зверь бежит! Витек, не представляешь, как ты мне сейчас дорог, потому что очень нужен, — запел на радостях Разумков.

— Привет, Лешка! Случайно узнал от Воронкова, что вы на дороге в передрягу попали.

— Фиг с ней! Вот собрался перекусить, а запить нечем.

— В смысле выпить? — лукаво улыбнулся догадливый доктор. И без лишних слов извлек из медицинской сумки с белым крестом 250-граммовый пузырек.

— На уколы пробную партию сегодня получил. Но и так вижу — чистейший 96-й.

— Сразил наповал!

Тушенка оказалась вкусная, не слишком жирная, с пряностями: такую хочется есть ложками.

— Сегодня у меня счастливый день. Четыре письма из дома получил: одно от мамы и три от жены, — похвалился Виктор. — И новости, слава Богу, хорошие.

— Я тоже, правда, всего один боезапас имею. Так, кажется, ваш Чапаев письма с Родины называет.

— Василий Иванович, как профессиональный замполит, еще не то может сказать, особенно когда выпьет. У него будто просветление наступает, такая складная, почти литературная речь льется, заслушаешься! — услышал нечто новое о майоре Мищенко Леша, недавно писавший о нем в «дивизионке» как о заботливом солдатском отце. — Согласись, усы у него действительно чапаевские. Женщинам нравятся такие.

— Завидуешь? Отпусти себе такие, — подколол приятеля Разумков.

Пробовал, старят. Не всем подходит этот атрибут мужской привлекательности.

Опустевшую стеклянную тару Витя спрятал в сумку. Видимо, для отчета.

— Неплохо посидели, спасибо, что поднял настроение.

Закрыв