ходит. Я с ним один раз дрался. Ничья получилась.

— А я только с Витькой справляюсь, — сказал Боба, — он ещё меньше меня.

— А если большие мальчишки, тогда что? — спросил Алёша.

— А я больших не боюсь, — засмеялся Боба, — я тогда сразу маму позову. Она им ка-ак даст — не обрадуются!

— Эх ты! С тобой, наверное, и играть-то никто не хочет… Ты, наверное, тоже плохой товарищ…

И тут Алёша вспомнил про Женю с Вовкой. Вот и они уехали себе в парк Победы, а про Алёшу и не вспомнили…

— Далеко ещё до парка Победы? — спросил Алёша.

— Парка Победы? Не знаю… а что? Ты туда идёшь?

— Ага. По компасу!

— Ой, покажи компас, покажи!

Алёша протянул руку с компасом.

— Видишь? Куда красная стрелка показывает, туда и надо идти.

— Дай потрогать! — тонким противным голосом сказал Боба. — А я тебе за это конфету дам. У меня много!

Алёша проглотил слюну. Он давно уже, с самого обеда, ничего не ел.

— Не надо мне твоей конфеты. Сам ешь… Боба!

И Алёша, не оглядываясь, быстро зашагал по улице.

5. Дома́ умываются

— Эй, парень! Поберегись!

Высокий человек в синем, заляпанном краской комбинезоне стоял на деревянной лестнице возле дома. В руках у человека была железная машинка, похожая на пистолет. От машинки змеёй извивалась вниз тонкая резиновая трубка.

— А что? — спросил Алёша.

— Сейчас нажму кнопку — и станешь ты у меня розовый, как персик, — и он весело подмигнул Алёше.

— Нет, правда? — сказал Алёша и на всякий случай отошёл немного в сторону.

— Правда, правда… смотри, — он нажал какую-то кнопку, и из тупого дула пистолета, шипя, вырвалась розовая струя, как из машины-поливалки. Человек поднял руку с пистолетом и направил струю на стену дома.

Алёша испуганно зажмурил глаза. Ему показалось, что дом сейчас задрожит и рассыплется по кирпичику. Но дом даже не пошевелился, только в тех местах, куда попала струя, стал розовым и очень красивым.

— А я знаю, вы — маляр, — сказал Алёша.

— Смотри, какой догадливый! — засмеялся маляр.

— Вы весь дом так покрасите, да?

— Нравится?

— Ага. А зачем?

— Ну-у, парень, — укоризненно сказал маляр, — а я-то решил, что ты и в самом деле догадливый. Ты по утрам умываешься или так, грязным, ходишь?

— И нет, — обиделся Алёша, — и не грязным вовсе. Я даже зубы каждый день чищу и холодной водой моюсь до пояса.

— Ну-у, тогда-то что, тогда ты — молодец! А дома, по-твоему, как? Хотят грязными быть?

— Да-а, — сказал Алёша, — они же не живые. Они каменные. Мы с ребятами у нас на лестнице всю штукатурку мячиком отбили. Дом из кирпичиков сделанный. Я знаю.

— И ничего-то ты, парень, ещё не знаешь, — сказал маляр. Он снова нажал кнопку. Пистолет заворчал, сердито выплюнул на стенку остатки краски и умолк.

— А вот и знаю, — сказал Алёша, — они же не говорят! — И, торжествуя, посмотрел на маляра.

— Да? — удивился маляр. — Не говорят? Ещё как, парень, говорят!

Алёша забыл про компас и парк Победы. Вот это да! Дома говорят! Нет, этот весёлый дяденька-маляр, наверное, смеётся над ним.

— А почему я тогда не слышал? — недоверчиво спросил Алёша.

— Потому, что ты ещё не умеешь других слышать. Ты пока ещё только себя слышишь.

— И неправда, — сказал Алёша, — я всех слышу. Что я, глухой?

— Тогда подай мне этот ящик, во-он тот, который у бочки с краской стоит.

Алёша принёс деревянный ящик.

Маляр вытер тряпкой руки, достал из кармана свёрток с едой и развернул его на ящике. Алёша отвернулся и стал внимательно, словно это было самое интересное на свете, смотреть, как на середине улицы два голубя таскали друг у друга хлебную корку. Ему очень, очень хотелось есть.

— Садись, садись, — сказал маляр, — не стесняйся. — Он пододвинул Алёше два положенные друг на друга кирпича. — Мне дочка столько еды на обед завернула, что одному никак не справиться. Помоги-ка мне, — и он протянул Алёше булку с колбасой и маслом.

— Спасибо, — Алёша откусил кусок булки и зажмурился, довольный. До чего же вкусно! Он вспомнил котлету, которую не хотел есть за обедом, и огорчённо вздохнул. Сейчас бы он сразу три такие котлеты съел.

— Зачерствела булка немного, — сказал маляр. — Ничего, парень, когда есть хочешь, и сухарь пряником покажется, верно? Бери, бери ещё. Я-то не очень, а ты, видать, здорово проголодался.

— Ага, — сказал Алёша и удивлённо посмотрел на маляра. — А как вы узнали?

— Я же говорил тебе, — засмеялся маляр, — надо уметь других слышать. Вот ты мне ничего не сказал, что проголодался, а я всё равно услышал.

— А как дома говорят, вы тоже слышите?

— Конечно. Я, парень, всё слышу. Смотри, видишь вон тот дом?

Алёша оглянулся. Маляр показывал на большой, тёмный дом через дорогу от них.

— Ну, о чём тебе этот дом говорит?

— Ни о чём… — пожал плечами Алёша.

Маляр обнял Алёшу за плечи и придвинул к себе.

— Слушай внимательно, — сказал он и зашептал Алёше на ухо: — Слушай, как он говорит. «Я совсем, совсем ещё молодой дом, но я уже очень болен. Во мне поселились ленивые и невнимательные люди. Они рисуют на моих стенах, царапают их, и стены мои почернели и покрылись морщинами.

Они, эти люди, плохо моют окна, и я ослеп. Они пробили мою крышу разными антеннами, и я простудился, потому что сквозь дырявую крышу проникает дождь.

Мне очень тяжело и больно. Человек, который меня строил, был весёлым и добрым. Он создавал меня сначала на бумаге, а потом из железа, кирпича и бетона и громко пел песни о том, каким я буду прочным, красивым и как долго буду служить людям. А теперь мне стыдно смотреть в глаза этому человеку. Он часто проходит мимо, и плечи его горбятся, когда он смотрит на меня.

Я прошу вас, люди, помогите мне. Позовите скорее весёлого доктора-маляра. У него ласковые, умелые руки, и он вернёт мне молодость…»

Алёша слушал тихий шёпот маляра, и ему начало казаться, что этот грязный, поцарапанный дом с тусклыми, слепыми окнами и в самом деле укоризненно смотрит на него, Алёшу.

— Я никогда больше не буду рисовать на стенках, — сказал Алёша, — честное слово! И… и мячиком тоже не буду. Я… я, когда вырасту, буду геологом и ещё… маляром. Как вы, вот!

— А что? — сказал маляр. — Лечить дома́ — разве это плохая работа? Ты скорее расти, парень, а работ на свете много хороших. Ну, да ладно, заговорились