продирался сквозь кусты. Потом встал надо мной и дышит. Я боялся повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это. Я боялся даже дышать. А оно наклонилось надо мной и провело чем-то мокрым и шершавым по моей руке. В эту минуту я окончательно перестал быть человеком, часовым, от которого зависела жизнь товарищей, дело, ради которого они шли сквозь ночь на вражескую территорию. Все наставления Феди вылетели у меня из головы. Я вскочил на ноги и начал строчить из автомата в воздух, в деревья.

К утру мы с трудом отбились от немцев и прорвались к своим, так и не выполнив задание.

— А что это было? Которое мокрым по руке? — спросил Алёша.

— Телёнок. Маленький, годовалый телёнок. Не знаю, как он там оказался. Прибрёл ли из деревни или отбился от стада, когда наши угоняли от немцев скот, но именно этот телёнок и помог мне стать настоящим солдатом.

Странно, но никто мне ничего не сказал. Никто не упрекал, не ругал. Больше того, меня просто не замечали. Да я бы и не услышал ругани, потому что весь день не находил себе места от стыда перед товарищами, перед самим собой. А ночью, когда другая группа бойцов шла выполнить то задание, которое я сорвал, и командир не разрешил мне пойти, — я заплакал.

Я стойл перед командиром и плакал, и не стыдился своих слёз, потому что плакал я не из-за трусости и страха, а потому, что меня не брали на боевое задание.

И командир поверил мне. Вот так. Ты всё понял?

— Да, — сказал Алёша.

— Тогда иди. Иди, куда тебе надо было, и помни, что страха нет. Страх мы выдумываем сами.

Алёша поднялся, посмотрел на кусты и сделал несколько шагов. Всё-таки было страшно. Он оглянулся.

Старик сидел всё так же прямо и молча смотрел на него. Под белой бородой старика виднелись разноцветные полоски орденских планок.

«Видно, не напрасно поверил ему тогда командир», — подумал Алёша и решительно шагнул в темноту.

Возле того места, где его зацепило, он заставил себя остановиться. Руки его опять натолкнулись на что-то острое. Алёша медленно провёл руками и засмеялся. Это был куст шиповника, весь, весь усыпанный колючками. Тонкие ветки качались под руками Алёши, цеплялись шипами за рукава курточки, и от них слабо и нежно пахло чем-то очень приятным, как пахнет от мамы, когда она собирается с папой в театр или филармонию.

Не страшны нам никакие опасности!

Не боимся мы ничего!

Ту-ру-ру-ру! Тилим-бом-бом! —

громко запел Алёша тут же придуманную песню и вприпрыжку побежал по тропинке. Она несколько раз вильнула между деревьями и вывела Алёшу на центральную аллею.

Центральная аллея была вся освещена разноцветными лампочками, а на скамейках вдоль газонов сидели люди.

Алёше стало совсем весело. Когда кругом люди, — ничего не страшно.

10. Я живу в нашем доме

Он шёл и весело напевал свою песню. Это была его песня. Он очень гордился ею, что она такая складная и боевая! Настоящая солдатская!

Не страшны нам никакие опасности,

Не боимся мы ничего! Ого-го-го!

Тири-ли-ли-бом! Бимба-рак!

Сейчас где-нибудь тут покажется клумба, и он найдёт, наконец, Женю с Вовкой и больших пионеров.

Но вместо клумбы он неожиданно увидел ворота парка.

Как же так?

Может быть, он неправильно шёл? Где же эта клумба, о которой говорила тётенька?

Алёша растерянно посмотрел на компас.

— Мальчик! Пожалуйста! У меня мяч на дорогу упрыгнул!

У ворот на скамейке сидела маленькая девочка и плакала.

— Перестань хныкать и вытри нос, — строго сказал Алёша. Машин не было видно, и он быстро сбегал за мячом. — Получай свой мячик. Не маленькая, могла бы и сама сходить.

Девочка осторожно повернулась и вытянула вперёд туго забинтованную ногу.

— У меня нога сломанная, не веришь? Правду говорю! Я целый месяц в больнице лежала на вытяжении, — гордо сказала она и уже грустно добавила: — Я теперь, наверное, всегда такая буду…

— Ну да, зарастётся, — уверенно сказал Алёша, — я в цирке видал. Там одному голову совсем саблей отрезали, а она опять приделалась. А нога — пустяки! Ещё как зарастётся! Ну ладно, мне пора…

— Посиди со мной немножко, — попросила девочка, — а то я боюсь одна. Мама сказала, быстро в магазин сходит, а сама всё не идёт и не идёт…

— Не могу, — сказал Алёша, — мне Женю с Вовкой надо ещё найти. Ты только смотри, осторожней с мячом, а то он опять на дорогу покатится.

Девочка молча тряхнула белыми косичками и прижала к себе мяч. Плечи её тихонько вздрагивали.

— Ну вот, — сердито сказал Алёша, — ну, чего ты боишься? Сама выдумала, что страшно, и сама боишься. Никуда твоя мама не денется… придёт. Не плачь.

— А я… я не плачу, — всхлипнула девочка, — это я просто так, нечаянно… А тебя как зовут?

— Алёша.

— А меня Лена.

— А ты слышала, как дома разговаривают?

— Нет, — Лена быстро вытерла слёзы. — А ты слышал? Правда? Ой, расскажи, ну пожалуйста!

— А ты не будешь плакать?

— Не-е, — Лена замотала головой и всхлипнула уже в самый последний раз.

— Вот дом такой стоит, — сказал Алёша, — весь, весь поцарапанный, нарисованный на стенках. Мы думаем, что он каменный, а он нет… Он говорит тихо, тихо, только одни маляры слышат, потому что они доминые доктора: «Помогите мне, я больной, потому что есть люди нехорошие и не жалеют меня. Себя не царапают, а меня царапают, и мне больно».

— Я никогда не царапаю стенки, — сказала Лена.

— Ну да, все девчонки царапают. Я видел. Человечков рисуют. Меня одна девчонка нарисовала, я ей так дал, что за нею «Скорая помощь» приехала.

— Я знаю, — обрадовалась Лена. — Когда я ногу сломала, за мной тоже «Скорая помощь» приезжала. На ней ещё красный крест нарисованный.

— Это если человек. А я настоящую техническую «Скорую помощь» видел. Это когда машина заболеет. Я теперь знаю. Машины тоже, как люди, живут. У них даже свой дом есть. Автопарк называется. Я, когда вырасту, буду геологом, маляром и ещё шофёром на технической помощи работать.

— Разве можно так? — недоверчиво спросила мальчика Лена.

— Ещё как! — убеждённо сказал Алёша. — Геологи железо в лесу ищут, маляры дома лечат, а шофёры на машинах ездят. Вот не полечит маляр дом, он совсем заболеет и умрёт. Где тогда люди жить будут? А если шофёр не привезёт маляру краску и мел,