— А судьба не всегда спрашивает. Иногда сама за руку берёт и ведёт, куда надо.

Марья прищурилась. Солнце уже поднялось выше крыш, но у колодца почему-то тянуло прохладой.

— Судьба пусть сначала постучит. Я незваных гостей не принимаю.

Агафья покачала головой с таким видом, будто слышала эти слова много раз и каждый раз заранее знала, чем они закончатся.

— Упрямая ты. Вся в мать. Та тоже говорила: «Сама решу, сама пойду, сама выберу». А потом всё равно вышла за твоего отца.

— Потому что захотела.

— Потому что пришёл срок.

— Срок бывает у репы в погребе. У женщины бывает желание.

На этот раз Агафья чуть задержала взгляд на Марьином лице. В глазах мелькнуло что-то быстрое, не злое даже, а оценивающее, будто она прикидывала, где у крепкой ткани слабый шов.

— Слова у тебя острые. Только острым легко себя же поранить.

— Ничего. Я травница. Залечу.

Марья уже собиралась обойти её, но Агафья шагнула ближе и посмотрела на корзину.

— В лес идёшь?

— В поле за рыбой.

— Не ершись. Я ж не со зла спрашиваю. Лес нынче неспокойный.

Марья вспомнила Тихоновы слова про птиц, скисшее молоко и стук за печью. Неприятное чувство шевельнулось под рёбрами, но она тут же задавила его привычным раздражением.

— У нас, смотрю, сегодня весь край решил меня предупредить. Осталось, чтобы козы у плетня заговорили.

— Козы не скажут. А вот птицы иногда знают больше людей.

Марья медленно перевела на неё взгляд.

— Это вы к чему?

— Так, к слову. Не снился ли тебе лес, Марьюшка? Тёмный. Старый. С голосом.

— Если мне начнут сниться леса с голосами, я сначала проверю, не перепутала ли чай с дурманом.

— А знаков не видела? Нить порванную, птицу у окна, венок не на своём месте?

Последние слова прозвучали почти буднично, но Марья уловила в них тонкий крючок.

— Вы сегодня не свахой работаете, а ворожей?

— Старые бабы много чего замечают.

— Особенно если сами заранее расставили.

Агафья тихо рассмеялась. Смех был тёплым, домашним, но отчего-то не согрел.

— Ох, Марьюшка. Вечно ты думаешь, будто весь мир против тебя заговор плетёт.

— Не весь. Только самые деятельные его части.

Агафья снова посмотрела на корзину, протянула руку и будто бы поправила выбившуюся травинку на краю венка.

— Хороший венок. Крепкая рука плела. Только здесь ленточка зацепилась.

Касание длилось мгновение. Слишком короткое, чтобы назвать его вмешательством. Слишком обычное, чтобы отдёрнуть корзину и устроить скандал посреди дороги. А всё-таки Марье захотелось именно это и сделать.

Она сдвинула корзину к себе.

— Не люблю, когда трогают мои вещи.

— И людей тоже, знаю.

— Люди хотя бы иногда умеют спрашивать разрешения.

— Не всегда, — тихо сказала сваха. — Но порой после благодарят.

Марья усмехнулась.

— Если кто-то решит осчастливить меня без спроса, благодарить будет некому. Я человек признательный, но меткий.

Мимо прошёл дед Прохор с охапкой хвороста, поздоровался, глянул на них с любопытством, но задерживаться не рискнул. Заречье было любопытным, но не самоубийственным: если Марья разговаривала слишком ровным голосом, лучше было идти дальше.

Агафья дождалась, пока дед свернёт к своему двору, и снова улыбнулась.

— Не серчай. Я ж тебе только добра желаю.

— Все сегодня желают мне добра. Удивительно, что я ещё жива.

— Добро бывает разное. Иногда оно сперва пугает.

— Это уже не добро. Это разбойник в праздничной рубахе.

Впервые за весь разговор Агафья не нашлась сразу, что ответить. Только посмотрела на Марью долго, почти печально.

— Бывает, человек всю жизнь от счастья бежит, потому что принял его за клетку.

— А бывает, клетку украшают цветами и зовут счастьем.

Между ними повисла тишина. Колодезная цепь тихо покачнулась от ветра, ведро внизу глухо стукнуло о воду. Где-то за избами снова заорал петух, и обычный деревенский звук показался слишком громким.

Марья поправила платок, крепче взяла корзину и шагнула к дороге на лес.

— Мне пора. Федосьин мальчишка с жаром лежит.

— Доброе дело. Лес добрых помнит.

— Надеюсь, плохих тоже. Чтобы различал.

— Различит. Лес всегда своё узнаёт.

Марья обернулась на полшага, но Агафья уже опустила глаза к пустой крынке, будто весь разговор был обычной деревенской беседой ни о чём. Только пальцы её медленно перебирали край платка, словно считали невидимые узлы.

У самой тропы Марье показалось, что сваха сказала ей вслед тихо, почти ласково:

— Постучит, Марьюшка. Ещё как постучит.

Марья остановилась.

— Что?

Но у колодца звякнула цепь, ветер донёс плеск воды, а Агафья подняла крынку и улыбнулась так светло, будто только что пожелала доброго пути.

— Осторожней в лесу. Сегодня там не всё спит.

Марья коротко кивнула и пошла к опушке. Венок в корзине лежал спокойно, но от него вдруг потянуло горечью полыни сильнее обычного.

Или ей только показалось.

У самой опушки деревня ещё держалась за Марью звуками: за спиной лаяла собака, скрипела телега, баба Параска, наверное, уже пересказывала Ульяне их разговор в более выгодном для себя виде. Но стоило Марье ступить на узкую тропу между первыми берёзами, как Заречье будто прикрыли ладонью.

Шум остался позади. Перед ней поднялся Северный бор.

Северный бор стоял высокий, густой и древний, со своими правилами и памятью, которой хватило бы на все деревенские сплетни от сотворения мира. Здесь пахло сырой землёй, хвоей, грибами и тёплой корой; между стволами лежали пятна солнца, а в глубине лениво постукивал дятел.

У старого пня на краю тропы Марья оставила щепотку соли и крошку хлеба. Такие места не называли святыми вслух, но всякий разумный человек знал: дальше начинается не просто лес, а чужие владения.

С людьми можно было спорить, с домовыми — угрожать полынью, с бабами у плетня — отбиваться словами. С лесом так не поступали. Лес мог выслушать, подумать лет десять и ответить так, что правота уже никому не пригодится.

Тропа была знакомая. Марья собрала немного зверобоя, малинового листа и папоротникового корня, беря ровно столько, сколько требовалось для отваров. Но чем дальше она шла, тем заметнее лес менялся: птицы стихали, тропинка будто ложилась иначе, а в кустах справа кто-то тоненько хихикнул и тут же смолк, стоило Марье пригрозить завязать ему хвост узлом.

Когда она опустила собранные травы в корзину, под пальцами вдруг стало тепло. Не от солнца и не от собственной руки