вещи и уходили с гордым видом. Но венок был её. Не украшение, не просто трава. Её узлы, её защита, её след. Через такую вещь можно было дотянуться до человека, если знать как. А кто-то, похоже, знал.

Перед глазами мелькнула Агафья у колодца. Мягкая улыбка. Пальцы на краю венка. Тихое: «Лес своё узнаёт».

Марья вытащила из-за пазухи щепотку соли и провела перед собой тонкую линию.

— Если это ловушка, — сказала она лесу, — то предупреждаю: я в ловушках веду себя плохо. Громко, вредно и с последствиями.

Лес молчал.

Она сделала шаг ближе. До круга оставалось совсем немного. Венок лежал спокойно, но полынь в нём казалась темнее, а рябиновая ветка — краснее обычного. Будто внутри неё теплился маленький уголь.

Марья протянула руку, но не переступила границу. Только наклонилась, стараясь подцепить венок пальцами. Её тень скользнула вперёд и коснулась края круга.

В тот же миг венок поднялся в воздух.

Марья отдёрнула руку. Полынь вспыхнула зелёным огнём, зверобой засиял, сухой василёк осыпал круг искрами. Узелковая нить сама собой расправилась, вытянулась тонкой светлой жилкой и закружилась над белыми грибами.

Лес вокруг глубоко, почти по-человечески вдохнул.

Марья стояла неподвижно, глядя на собственный оберег, который теперь светился чужой силой.

— Вот теперь разговор точно будет неприятный. Для кого-то — особенно.

Венок висел над грибным кругом, будто его держала невидимая рука. Узелки на нити начали развязываться сами: семь дорожных, три от чужого глаза, один от дурного шёпота. Полынь задымилась зелёным, зверобой вспыхнул, рябиновая веточка пустила по коре тонкую огненную жилку.

Лес ответил шёпотом. Трава, кусты и тонкие берёзовые ветви дрогнули разом, а из орешника высунулась маленькая бурая морда с огромными глазами. Существо смотрело на венок так восторженно, будто видело бесплатное представление на ярмарке, и исчезло только после Марьиного сердитого взгляда.

Сверху резко каркнула сорока. За ней вторая, третья. Крики пошли по лесу от ветки к ветке, сперва птичьи, потом всё больше похожие на человеческие слова.

— Невеста-а-а!

Марья замерла.

— Что?

С другой стороны поляны отозвалась ещё одна сорока:

— Свадьба-а-а!

— Какая ещё свадьба? — спросила Марья уже совсем нехорошим голосом.

Третья птица взлетела с верхушки ели, хлопнула крыльями и выкрикнула так радостно, будто сама несла каравай:

— Леший женится!

На поляне стало на миг тихо. Даже зелёный дым от полыни будто завис в воздухе, ожидая Марьиной реакции.

Марья посмотрела на венок, потом на грибной круг, потом на сороку, устроившуюся на ветке с откровенным любопытством.

— Так. Или я надышалась багульника, или у леса сегодня очень плохое чувство юмора.

Сорока довольно тряхнула хвостом.

— Невеста! Невеста!

— Ещё раз это скажешь, и я проверю, годишься ли ты в суп.

Птица отскочила выше, но угрозу, судя по виду, приняла за начало весёлой игры.

Венок между тем закружился быстрее. Белые грибы в кругу налились слабым светом. Корни в тёмной траве шевельнулись и сложились в новый узор — похожий на переплетённые кольца.

Марья шагнула назад. И правильно сделала.

Из венка выросла тонкая зелёная нить. Сперва она была совсем короткой, как свежая травинка, пробившаяся сквозь сухие стебли. Потом вытянулась, засветилась изнутри и метнулась к Марье.

Она успела поднять руку, но нить обвилась вокруг запястья быстрее змеи.

— Да что ж вам всем сегодня неймётся меня вязать!

Нить не жгла и не резала, но держалась крепко, точно знала своё место и совершенно не собиралась спрашивать разрешения. Марья сунула нож под светлую петлю и попыталась поддеть её. Нить только вспыхнула ярче.

— Ах вот как.

Она дёрнула сильнее. Нить осталась на месте. Тогда Марья схватила её пальцами и потянула на себя. От запястья по руке прошла тёплая дрожь, неприятная не болью, а самой своей уверенностью: мол, можешь сердиться сколько угодно, девица, а завязано уже крепко.

— Развязаться, — приказала Марья.

Нить не шелохнулась.

— Я кому сказала?

Сорока сверху захохотала так, что едва не свалилась с ветки.

— Невеста ругается! Хорошая!

— Сейчас будет мёртвая, — пообещала Марья.

Второй конец нити тянулся от венка через грибной круг и дальше, в глубь чащи. Он уходил между деревьями, растворяясь в тёмно-зелёной глубине, но не исчезал совсем. Светлая жилка дрожала, будто по ней кто-то уже шёл навстречу.

Лес начал меняться. Свет на поляне потускнел. Берёзы, ещё недавно белые и спокойные, показались выше, строже. Тени между деревьями сгустились и сдвинулись ближе, будто бор решил замкнуть вокруг неё круг. Птицы стихли. Даже сороки вдруг перестали кричать и настороженно вытянули шеи.

Где-то далеко хрустнула ветка. Потом ещё одна.

Шаги были негромкими, но лес слышал их и уступал. Трава ложилась заранее. Ветки склонялись, не задевая того, кто приближался. Воздух стал пахнуть сырой корой, мхом и чем-то древним, холодным, как тень под корнями.

Марья сжала нож крепче, хотя уже понимала: если из чащи идёт тот, о ком орали сороки, нож для трав будет выглядеть не оружием, а поводом для насмешки. И всё же она не отступила.

Из тени между соснами вышел мужчина.

Не старик с бородой до колен и не кривой лесной дед из страшилок, а высокий широкоплечий мужчина в тёмно-зелёном кафтане, расшитом почти незаметным узором из листьев и ветвей. Длинные тёмные волосы лежали на плечах, лицо было спокойным, строгим и слишком красивым для того, чтобы Марья сразу решила, злиться ей сильнее или осторожнее.

Он остановился у края поляны. Лес за его спиной стоял тихо, как дворня перед старостой, только без привычного деревенского любопытства. Мужчина перевёл взгляд с Марьи на круг, с круга — на венок, с венка — на нить, потом снова посмотрел на неё и замолчал так обстоятельно, будто за века научился превращать паузу в отдельный вид наказания.

Мужчина — Велеслав, как вдруг почему-то поняла Марья, хотя имени он не называл, — всего лишь посмотрел на птицу, и сорока тут же распушилась, вытянулась и вспомнила о приличиях.

Велеслав сделал шаг ближе. Лес отозвался едва заметным движением: трава легла мягче, ветки склонились, тени сдвинулись в сторону. Марье очень захотелось отступить, но она осталась на месте — с ножом для трав, корзиной за спиной, зелёной нитью на запястье и злостью, которой хватило бы на весь Зареченский сход.

— Убери это, — сказала она и подняла руку с нитью.

Велеслав посмотрел на светлую петлю.

— Не могу.

— Не любишь признавать ошибки?

— Это не моя ошибка.

— Конечно. У вас,