в Патни, каждая собака знает, и знает уже двадцать лет. А вот вам, мистер Мэтью и мистер Генри, вы же духовные особы, не знаю, как это вам понравится, когда отца вашего в тюрьму упрячут. А тем ведь кончится. Но справедливость есть справедливость, закон есть закон, и то сказать, чересчур много развелось мужчин, которые обманывают нас, бедных, наивных, беззащитных женщин. Уж я таких историй понаслышалась. Теперь-то вижу: все правда, все. Слава Богу, хоть бедная мамочка не дожила, не видит, в какую переделку я попала. Папаша-то, какой там ни старик, а был бы жив, так дело без кнута не обошлось бы, уж это вы мне можете поверить.

После нескольких разрозненных, не очень дельных замечаний со стороны викариев, раздался звук из угла подле двери. То был кашель Джона.

– Пойдем-ка мы лучше отсюда! – сказал Джон. Таков был его первый и последний вклад в беседу.

В ванне

Прайам Фарл бродил по вольным рощам Уимблдона и произносил монологи, используя выражения не чересчур изысканные. Впопыхах он выскочил из дому без пальто, а было холодно и ветрено. Но он не ощущал холода; он ощущал лишь ветер перемен.

Вскоре после того как его картину купил полоумный владелец вполне, впрочем, лицензированного заведения, Прайам обнаружил, что рамочник на Главной улице знает одного человека, который не прочь покупать все, что бы он ни написал, и сношения стали регулярными. Обыкновенно цена за полотно назначалась в десять фунтов наличными. Таким манером Прайам зарабатывал примерно две сотни в год. Картины отправлялись, деньги поступали, и больше Прайам знать ничего не знал. Много недель он прожил в ежедневном ожидании скандала, прихода полиции и прочих бед, ибо не мог же он себе представить, что картины так никогда и не попадутся на глаза первоклассному ценителю искусства. Но ничего такого не происходило, и понемногу, понемногу он успокоился. Он был счастлив; счастлив, что может беспрепятственно упражнять свой дар, счастлив, что зарабатывает достаточно денег для покрытия всех расходов, своих и жениных; он стал счастливей, чем в былые дни странствий, славы и богатства. Элис поражалась тому, что он умеет заработать; и кажется, понемногу избавлялась от сомнений в его правдивости и здравости рассудка. Одним словом, судьба вздремнула, и всеми силами старался Прайам ее не разбудить. Он оказался на той безопасной, мирной колее, которая решительно необходима застенчивому, нервному художнику, будь он хоть трижды велик и знаменит.

И вот это ужасное вторжение, это воскресение ранних грехов истинного Генри Лика! Он нервничал; он испугался; он бесился. Но он нисколечко не удивлялся. Одно странно – как ранние грехи Генри Лика не стали ему портить жизнь уже давным-давно. Но что же делать? А что тут сделаешь? Такое бедствие: он ничего не может. Надо просто положиться на Элис. Элис изумительна. Чем больше думаешь, тем больше поражаешься тому, как славно она противостояла этим викариям. Неужто у него отнимут эту несравненную женщину путем нелепого разбирательства, суда по обвинению в двоеженстве? А двоеженство в Англии тюрьмою пахнет. О, дикая несправедливость! Да, эти два викария, их бессловесный братец и скорбная мамаша в тюрьму его загонят, загонят в гроб! И как все Элис объяснить? Нет, невозможно Элис объяснить!.. Впрочем, очень может быть, Элис и не захочет объяснений. Как-то она их никогда не требует, не хочет даже. Всегда говорит: «Я все, все понимаю» – и начинает ужин стряпать или начинает стряпать обед. Удобнейшая, мягчайшая подушечка, какую только могла создать природа!

Тут резкий ветер стих и хлынул дождь. И наплевать бы ему на дождь. Но у декабрьского дождя есть мерзкое свойство: он ледяной и может зарядить надолго. Он способен превозмочь все самые глубокие, упорные раздумья. И превозмог-таки раздумья Прайама. Заставил его признать, что скорбная его душа облечена плотью, и плотская эта оболочка промокла до костей. И постепенно, постепенно душа Прайама уступила напору дождя, и Прайам пошел домой.

Очень, очень осторожно он повернул ключ в замке, как вор пробрался в дом и долго-долго, чтоб не скрипнула, притворял за собою дверь. В прихожей он внимательно прислушался. Ни звука! Вернее сказать, ни звука, кроме плюханья капель со шляпы на линолеум. Дверь гостиной была приоткрыта. Он робко ее толкнул, вошел. Элис штопала носки.

– Генри! – она вскрикнула. – Ты же вымок до нитки! – Она встала.

– Убрались? – спросил он.

– И ты вышел без пальто? Генри, ну как можно? Я тебя уложу в постель – сейчас же, не то ты у меня завтра сляжешь с воспалением легких!

– Они убрались? – повторил он.

– Ну да, а как же.

– И когда опять пожалуют?

– А зачем? – был ответ. – По-моему, с них хватит, по-моему, я им разобъяснила, что лучше бы они тебя оставили в покое. Ты в жизни видывал когда-нибудь такие тосты, как он приготовил?

– Элис, поверь, – говорил он погодя, в почти кипящей ванне, – поверь, все это ужасная ошибка. Я в жизни не видел эту женщину.

– Конечно, ты ее не видел, – она его успокоила, – конечно, ты не видел. Да если бы и видел – так ей и надо! Сразу видно – приставучая, любого воркотней своей со свету сживет. И совсем не бедные они. Истеричные, все истеричные, кроме старшего, который молчал все время. Мне он даже понравился.

– Но я не видел! – Он стукнул по воде кулаком.

– Миленький, я знаю, что ты ее не видел.

Но он догадался, что просто она его ублажает. Он догадался, что она любой ценою хочет его оставить при себе. И на миг ему неприятно приоткрылась вся мера беспринципности, на какую порой способна прекрасная и любящая женщина.

– Только я надеюсь, что больше таких не будет! – заключила она сухо.

А-а! То-то и оно! Мало ли грехов на совести у проходимца Лика, как бы все не обрушились на бедную голову его хозяина! Уже испуганному внутреннему взору Прайама предносились обширные края, населенные безутешными вдовами Генри Лика и его отпрысками, духовными и не очень. Странное, однако, нашел себе пристанище этот тип – Вестминстерское аббатство!

Глава IX

Лощеный господин

Автомобиль был из тех электрических чудес, какие действуют споро и бесшумно, как, скажем, гильотина. Без вони, грохота, без отвратительного скрежета – вот как он двигался, этот автомобиль. Он подплыл к калитке с таким отсутствием всяческого звука, что Элис, вытирая пыль в гостиной, ничего не слышала. Она ничего не слышала, покуда скромненько не звякнул колокольчик. Резонно допустив, что звонить таким манером мог посыльный от мясника, она пошла открывать.