Как была – в переднике и даже с тряпкой в руке. Красивый, гладкий мужчина стоял на пороге, и фоном ему служил вышеописанный автомобиль. Был мужчина смугл, имел черные кудри, усы под стать и карие глаза. Дивной новизны цилиндр блистал над блистающими глазами и кудрями. Пальто на нем было с каракулевым подбоем, и сей важный факт как бы ненароком выдавали лацканы воротника и отвороты рукавов. На шелковом, на черном галстуке, в математическом центре безупречного морского узла сияла жемчужная булавка. Стального цвета были у него перчатки. Главную отличительную черту чеканных, нежно полосатых брюк составляла почти неземного вида складка. Шевровые штиблеты его были почти так же гладки, как его же щеки. Щеки эти поражали мальчишескою свежестью, а между ними, над снежнозубою улыбкой, нависал крючковатый ключ к его характеру. Вполне возможно, Элис, просто по легкомыслию, и разделяла вульгарное предубеждение против евреев. Но сейчас она, конечно, ничего такого не испытывала. Обаяние этого нового для нас лица, его замечательная любезность всегда и везде побеждали печальный предрассудок. К тому же и лет ему было не больше тридцати пяти, и никогда еще столь драгоценный красавец мужчина не стаивал на пороге Элис.

Мгновенно она сопоставила его в уме с недавними викариями, и сравнение выходило не в пользу англиканской церкви. Она не знала, что этот человек – опасней тысячи викариев.

– Тут живет мистер Генри Лик? – осведомился он, улыбаясь и приподняв цилиндр.

– Да, – с ответной улыбкой сказала Элис.

– И дома он?

– Да, – сказала Элис, – но только он сейчас работой занимается. Знаете, погода такая… и он не может надолго выходить… для работы то есть… и вот он…

– Не могу ли я увидеть мистера Лика в его студии? – спросил лощеный господин с таким видом, будто произнес: «Не удостоите ли вы меня сей наивысшей чести?»

В жизни Элис еще не слыхивала, чтобы чердак называли студией. Она помолчала.

– Я насчет картин, – объяснил посетитель.

– Ой! – оживилась Элис. – Может, зайдете?

– Я приехал с единственной целью повидать мистера Лика, – с нажимом пояснил незнакомец.

Конечно, за два года мнение Элис о способностях мужа по части рисования отчасти изменилось. Раз человек умеет заработать две-три сотни в год, наляпывая как попало краски на холсты – и малюя картины, которые, в глубине души считала Элис, ну ни на что на свете не похожи, смех да и только, – значит, приходится серьезно относиться к его этим занятиям на чердаке. Правда, цена, по мнению Элис, была настолько высоченная, ну прямо сказка, учитывая качество работы. Но сейчас, видя на пороге такого симпатичного еврейчика, а за ним такой шикарный автомобиль, вдруг она поняла, что тут возможны чудеса и сказки похлеще даже. Ей виделось уже, как цена подскакивает с десяти до пятнадцати, а то и до двадцати фунтов за картину – только надо, конечно, держать ухо востро, чтоб муж все не испортил, не выкинул чего с этой дурацкой своей застенчивостью.

– Сюда, пожалуйста, – указала она проворно.

И вся эта элегантность за ней проследовала до двери чердака, и Элис распахнула дверь, кратко объявив:

– Генри, тут к тебе один господин, картинами интересуется.

Connoisseur[13]

Прайам оправился скорее, чем можно было ожидать. Первая мысль его была о том, какие ненадежные, прямо невозможные создания эти женщины, и даже лучшие из них способны на непостижимые вещи, вещи просто невообразимые, покуда они их не выкинут! Ни словом его не предуведомив, притащить невесть кого прямо к нему на чердак! Однако же, встав и разглядев нос вошедшего (чьи ноздри тонко трепетали, вбирая пары керосиновой лампы), он мигом успокоился. Он понял, что не напорется ни на хамство, ни на тупость, ни на нехватку воображения, ни на отсутствие отзывчивости. Гость между тем сразу, деловито и уверенно взял быка за рога.

– С добрым утречком, мэтр, – с ходу начал он. – Прошу прощения, что вот нагрянул. Но я хотел узнать, не имеете ли вы в предмете продать какую-нибудь картину. Фамилия моя Оксфорд, я выступаю от лица коллекционера.

Искренность, почтительность очень мило сочетались с меркантильной прямотой, а также с широкой, обворожительной улыбкой. Никакого удивления обстановкой чердака выказано не было.

Мэтр!

Не стоит, по-видимому, прикидываться, будто и самому что ни на есть великому художнику не лестно, когда его называют – мэтр. «Мастер» – ну, кажется, то же самое слово, но какая разница! Давно уж к Прайаму Фарлу не обращались – мэтр. Впрочем, из-за своей нелюдимости он и вообще очень редко слышал это обращение. Оконченная только что картина стояла на мольберте у окна; она изображала одну из самых дивных лондонских сцен: Главная улица Патни – ночью; две лошади, влекущие омнибус, мощно, с силой рвутся из темного проулка, и, не совсем вырвавшись из тени, но уже обтянутые холодным блеском Главной улицы, странно подобны конной статуе. Такой нахлест тонов, так сложны перепады освещения. По спокойному взгляду гостя, по той позе, которую тот невольно принял, чтоб смотреть на картину, Прайам мгновенно догадался, что смотреть на картины для этого человека – дело привычное. Тот не отпрянул, не ринулся поближе к полотну, не зашелся в истерике, не вел себя, как при встрече с призраком убиенной жертвы. Просто он смотрел на картину, якобы спокойно, и держал язык за зубами. А картина была вовсе не из легких, не из простых. Сплошною новизной, дерзостью опыта, своей блистательною крайностью она в человеке несведущем не задевала ни единой струнки, кроме чувства юмора.

– Продать! – вскрикнул Прайам. Как все застенчивые люди он прикрывал застенчивость чрезмерным панибратством. – За эту – сколько? – и ткнул в картину.

Вот так, без обиняков.

– Достоинства редкие, – пробормотал мистер Оксфорд со спокойным видом знатока. – Редкие достоинства. Могу ли я поинтересоваться – сколько?

– Но это я вас спрашиваю, – Прайам тискал перепачканную маслом тряпку.

– Мм! – заметил мистер Оксфорд и выразительно глянул, ничего, впрочем не присовокупив. Потом: – Скажем, двести пятьдесят?

Прайам, в общем, уже решил завтра же отдать картину своему рамочнику и не ожидал за нее выручить ни единым пенни больше, чем двенадцать фунтов. Но эти художники – странные организмы.

Он затряс головой. Хоть двести пятьдесят фунтов была сумма, которую он заработал за весь истекший год, он покачал седою головой.

– Нет? – проговорил мистер Оксфорд любезно и почтительно, скрестив за спиной руки. – Да, между прочим, – с живостью обратился он к Прайаму, – вы ж видели, наверно, портрет Ариосто кисти Тициана, который купили для Национальной галереи? И каково ваше мнение, мэтр? – и вытянулся, весь ожидание, пылая интересом.

– Ну,