class="p1">Свидетелей отпустили обратно в отель. Алексей попытался узнать, как с ними собираются поступить в будущем, но переводчик даже не счел нужным продублировать вопрос, сказал, что незачем отвлекать полицейских темами, находящимися вне их компетенции.

У отеля Касаткин заметил личностей сомнительного вида, которые толклись недалеко от входной двери. Когда кто-либо из русских подходил, эти личности что-то у них спрашивали, но получали, как правило, отрицательный ответ. Подошли они и к Алексею с Анкой. Сразу с трех сторон прозвучало:

— Продай часы! Фотоаппараты есть?

Говорили на чистом русском, разве что чуть картаво. Да и лица были явно не саксонские. Алексей хотел послать их подальше, но вспомнил о чахлой отельной кормежке и снял с запястья подарок командующего Балтфлотом — часы «Слава» в хромированном корпусе и с никелированными стрелками. Цена им была рублей двадцать шесть, но с учетом дарственной гравировки, они могли стоить и все тридцать.

— Продам с браслетом. Сколько дадите?

— Пятьдесят марок! — выпалили покупатели хором. Цены у них, судя по всему, были едиными, никто не собирался ссориться с собратьями по цеху.

Официальный курс, установленный Госбанком СССР, составлял тридцать шесть копеек за одну марку ФРГ. Разумеется, в свободной продаже по таким расценкам валюты не было — ее меняли в весьма ограниченном количестве редким туристам, которым посчастливилось раздобыть путевки в капстрану. Что касается менял, которые торговали дензнаками из-под полы, то у них можно было разжиться в основном долларами, иногда фунтами стерлингов.

Касаткин не знал, насколько дурят его здешние скупщики, и тем более не ведал, много это или мало — полсотни дойчмарок.

Барыги напирали, рвали часы из рук, и Алексей уступил. Получил две зеленые двадцатки с изображением какой-то девицы и одну серо-голубую десятку с портретом парня (ведать не ведал, что это персонажи картин знаменитого Дюрера). Предложил Анке:

— Пойдем в кабак!

Они зашли в маленький трактирчик, заказали по шницелю. Еда оказалась гораздо вкуснее отельной, поэтому взяли еще и добавку, запили белым вином. Посмеялись: «Сидим как загнивающие капиталисты!»

Прокутили сорок пять марок, еще пять дали официантам в качестве чаевых — пусть не считают русских жадюгами. Таким образом, ушла вся выручка за проданные часы. Касаткин пожалел, что не стребовал с барыг побольше. Надо было поторговаться, жаль, что комсомольское воспитание не предполагает таких полезных навыков.

Вино и вид из окна на оживленную улицу, где все было непривычно, не по-советски, заставили отвлечься от тягостных дум. Касаткин решил, что не так уж все и скверно. Небольшая экскурсия по неизведанным местам. Для него, человека без определенного социального статуса, легальный путь за рубеж заказан, да и Анку с ее репутацией подпольной рокерши вряд ли когда-нибудь выпустят. Так что нечего жаловаться — сидим и кайфуем!

Первым, кто им попался, когда они вернулись в отель, веселые и слегка нетрезвые, был взъерошенный человек в черном, застегнутом на все пуговицы пиджаке, черных брюках и черной шляпе. Впечатление он производил, прямо скажем, траурное. Он назвался помощником советского консула и набросился на Алексея и Анку с упреками:

— Где вас носит? Я битый час жду!

— Нас вызывали в полицию, а потом мы зашли перекусить, — ответил Касаткин без экивоков.

— Перекусить? А деньги вы откуда взяли?

Пришлось сознаться в продаже личного имущества. Помощник консула схватился за голову.

— Вы в своем уме? А если это были провокаторы?!

— Они у нас просто часы купили, — проговорила Анка. — А что? Это же наша вещь, что хотим, то и делаем.

— От легкомыслия и безнаказанности все наши беды! — процитировал помощник консула кого-то из своих начальников и перешел на приказной тон: — Из отеля не выходить. С иностранцами не общаться. Ждать распоряжений.

Ишь, раскомандовался! Не понравилось Касаткину обращение этого хлыща с согражданами, как с быдлом. Проворчал, не скрывая недовольства:

— И сколько ждать?

— Консульство делает все возможное. Постараемся сегодня-завтра согласовать с полицией формальности и отправим вас в Ленинград. Или в Москву — как получится.

— А до этого мы что, как мартышки в зоопарке будем здесь торчать? И на улицу не выглянуть?

Помощник консула холодно оглядел их, будто на пленку запечатлел.

— Вы кем работаете? — обратился он к Анке.

— Я не работаю. Учусь в институте.

— Что же вы пятнаете честь советской студентки? Нехорошо… А вы? — Это уже относилось к Алексею.

— Нигде не работаю. И не учусь.

— Искатель легкой наживы… Учтите: о вашем поведении будет доложено консулу. На родине вас ждут неприятности.

Короче говоря, испортил настроение и ушел.

Разнос происходил в холле. Немецкий портье едва ли понимал произносимое, но общий смысл, видимо, уловил. Глядя с сочувствием, протянул Касаткину ключи от номера. Алексей взял их и зацепился взглядом за лежавшую на стойке пачку газет «Тагесцайтунг». Сегодняшний выпуск — за третье августа. Газеты были сложены пополам, на первой полосе того экземпляра, что лежал сверху, виднелась часть фотографии: «Ту–134» в окружении полицейских.

— Можно? — Касаткин протянул руку.

Портье показал на газете цену: двадцать пфеннигов. Алексей жестами дал понять: денег нет, посмотрю и верну.

Заметка о вчерашнем происшествии оказалась недлинной, строк тридцать. Знать бы еще, что там написано…

— Пишут, что накануне в аэропорту Ганновера совершил вынужденную посадку советский лайнер, — прочитала Анка, заглянув ему через плечо. — В самолете возникла перестрелка, в ходе которой погиб один из пассажиров. Благодаря слаженным действиям ганноверской полиции других жертв нет.

— Ты знаешь немецкий?

— У меня пятерка в аттестате. Училка хвалила…

Новые Анкины таланты раскрывались перед Алексеем. И как вовремя!

— Больше там ничего не написано?

— Еще какой-то треп насчет того, что правительство Федеративной Республики оказывает содействие пострадавшим, работает в тесном контакте с советским посольством… в общем, разная фигня.

Касаткин оценил мастерство немецких газетчиков. С одной стороны, изложили факты, а с другой, о самом главном — об угоне, о том, что убит не просто пассажир, а уголовник — не сказали ни слова. А еще кричат о свободной прессе… Правда, он тут же себя осадил: наши-то небось вообще ничего не напишут. Как будто и не было ни угона, ни перестрелки. И со всех, кто летел этим рейсом, возьмут подписку о неразглашении.

Дабы ненароком не пропустить что-нибудь важное, он пролистал газету до конца, и на предпоследней странице в глаза бросилось фото, сделанное в ходе хоккейного матча: игроки в знакомой красной форме рвались к воротам. Харламов, Михайлов… Какие люди!

— Прочитай, — попросил он Анку и протянул ей газету.

— «В августе, — начала она медленно, — в городе Браунлаге проводится международный хоккейный турнир на Кубок Вюрмберга. В нем участвуют команды из Германии, Польши, Чехословакии и СССР. В первом туре