— Да с кухни который! — всплеснула руками Виталина, точно это очевидно было, а я глупости спрашиваю. — Ну, тот, что хлеб печет у барина. Молодой, да статный такой. Помнишь, на Троицу с нами хороводы водил?

Я смутно припомнила широкоплечего парня с кудрявой шевелюрой. А после смекнула, что о нем-то Витка и говаривала уж прежде с этаким придыханием. Тот тоже, как мимо прачечной ходил, все ее глазами выслеживал, улыбки дарил. А теперь что, стало быть, к другой сватов отправил?

— Ты из-за этого так убиваешься? — осторожно спросила я. — Приглянулся он тебе?

Виталинка горестно кивнула, вытирая слезы.

— Еще как приглянулся! Третий месяц уж встречаемся украдкой, — вот тут я едва рот не раскрыла. Это Витка-то? Тайком? Да, плохо я пока ее знаю, видать. — Он мне и цветы полевые носил, и яблоки из барского сада. Говорил, что я девка ему по сердцу... А теперь вон как вышло! — и она снова залилась слезами.

— Погоди, Вита, — я пыталась разобраться. — Если между вами все ладно было, чего ж он к другой сватов заслал?

— Сам-то он, может, и не хотел, — всхлипнула Виталина. — Да только родичи его всем заправляют. Матрена-то из семьи зажиточной, у отца ее хозяйство ого-го. А я что? Маменька да братец малой. Приданое всяк беднее будет.

Я задумалась. Как-то дурно выходит, и правда.

— А сам Кузьма? Что говорит?

— Да как я узнаю? — вздохнула подруга. — Сегодня только о сватах прознала, а к нему не побегу же! Не по-девичьи это, да и людей постыжусь. А он... он, верно, и не подойдет теперь. Раз уж сваты к Матрене ходили — значит, все решено.

Я погладила ее по растрепавшейся косе.

— Не плачь, Витушка. Может, все не так, как кажется. Ежели он тебя любит, то и свататься должен к тебе, а не к этой... как ее...

— Матрене, — хлюпнула носом подруга.

— Вот-вот, к Матрене этой. А ежели не любит, так и плакать о нем нечего.

Но мои слова только усилили плач страдалицы.

— Ох, Даренушка, легко тебе говорить! А как же мне теперь? Я ж его всем сердцем полюбила. Коли ты любила хоть раз, то поймешь.

Я вздохнула. В своей прошлой жизни любила ли? Да, пожалуй, думала, что любила. Как и многие — до первой серьезной ссоры. Но как объяснить это Виталине? Для нее любовь — это на всю жизнь, как в сказке.

— Давай-ка вот что, — решилась я. — Утри слезы и спать ложись. А я завтра разведаю, что к чему. И не нужно, чтобы весь двор видел твои красные глаза.

— Да как разведаешь? — недоверчиво спросила Виталина.

— А вот это уж моя забота, — улыбнулась я хитро.

Виталина вытерла слезы и посмотрела на меня с надеждой.

— Правда разузнаешь?

— Правда-правда. А теперь марш отдыхать! Завтра работы полон день, да и мне еще с мельницей возиться. Вот прачечной свидимся и все расскажу. Утром не жди меня на дороге.

Я еще немного посидела с Виталиной, утешая ее как могла, а после отправилась домой. В голове уже созрел план. Семен Терентьевич, как приказчик, всегда знал обо всех сватовствах — ведь крепостные без его ведома и жениться-то не могли.

Спозаранку я к нему и отправилась.

Семен Терентьевич, как я и рассчитывала, был ранней пташкой. Я застала его во дворе усадьбы, где он отдавал указания конюхам.

— Доброго утра, Семен Терентьевич, — поклонилась я.

Он обернулся, удивленно приподняв брови.

— И тебе доброго, Дарена. Что-то ты рано. Неужто с мельницей какие мысли пришли?

— Это после обеда, — я головой покачала. — Есть еще другое дело... личного характера.

Приказчик отослал конюхов и повернулся ко мне.

— Ну, говори, что за дело такое, — а у самого в хитрых глазах уже интерес плещется. Да, вот вроде приказчик человек серьезный и строгий, а вон у самого как очи заблистали, когда интригой пахнуло.

Я приняла смиренно-несчастный вид, думала еще белы рученьки заломить, но решила, что это уже слишком.

— Правда ли, что вчера сваты от Кузьмы к Матрене Филипповой ходили?

Семен Терентьевич моргнул разок, кхекнул, явно раздосадованный моим вопросом. Ждал чего другого?

— А тебе-то что за печаль? Аль сама на пекаря виды имеешь?

— Не я, — покачала головой, сохранять театральную драму становилось тяжко. Хоть бы и репетировала в уме, как упрашивать его стану. Все ж не мое это. Выдохнула, и уже спокойнее ответила, по деловому: — Подружка моя, Виталина. Она по нем сохнет, а тут новость такая — вот и льет слезы.

— А-а-а, — протянул приказчик с пониманием, — вон оно что. Ну, сваты и впрямь были. Только не от Кузьмы.

— Как не от Кузьмы? — я не смогла скрыть удивления.

— От семьи его. Но не по Кузьме, а по его старшему брату, Фоме. Он в городе служил, недавно вернулся. Вот ему и присмотрели невесту.

У меня от сердца отлегло. Значит, Виталина зря убивалась!

— А сам Кузьма? Он, стало быть, еще свободен?

Приказчик усмехнулся.

— Свободен-то свободен, да только долго ли? Парень видный, работящий. Мать его уж и для него невесту приглядывает, все ко мне с пирогами захаживает, чтобы получше подсказал.

Я закусила губу. Надо было действовать быстрее, пока матушка Кузьмы не увела его от Виталины.

— Семен Терентьевич, а скажите... — я сделала вид, будто смущаюсь, — а ведь Виталина хорошая девка, правда? Работящая, скромная. И собой пригожая.

Приказчик прищурился.

— К чему клонишь, Дарена?

— Да все к тому же, — ой, была-не была. Ну их, все эти полунамеки. — Кузьма Витку мою привечает, цветы ей носит. И ей он люб. Так отчего бы им не сойтись? А свадьба в имении — оно ж и барину прибыль.

Семен Терентьевич задумчиво потер подбородок.

— Хм, может и так... Только сдается мне, мать Кузьмина зажиточную невесту хочет. А у Витки твоей приданого-то — кот наплакал.

— Зато руки золотые, — возразила я. — И нрав ласковый. А как она за меня вступилась перед всем народом? Коли за подругу горой, то какой верной женой любимому мужу станет? Да и барин, может, не поскупится на приданое, коли у нас с мельницей сладится. Я бы замолвила словечко.

Приказчик хмыкнул.