рубашке, заправленной в джинсы, с редеющими седыми волосами и добрыми, чуть навыкате глазами, которые сейчас смотрели на меня с такой смесью нежности, смущения и отчаяния, что я забыла, как дышать.

— Папа?

— Варюша, — он шагнул вперед и тут же замер, будто не зная, можно ли обнимать именинницу в такой ответственный момент. — Дочка... С днём рождения, родная.

Я влетела в его объятия, едва не сбив с ног. От папы пахло деревом, столярным клеем и тем самым родным запахом, который я помнила с детства. Запахом мастерской, где он мастерил свои бесконечные табуретки и скворечники, и где я впервые научилась держать молоток.

— Пап, спасибо огромное! А где мама?

Отец отстранился, почесал затылок и виновато улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда означала: «Мама опять отчебучила что-то невообразимое».

— Понимаешь, Варюш... Мама... Она застряла.

— В смысле — застряла? Где?

— У подруги. В Ельске.

Я моргнула. Ельск — это где-то в Белоруссии, кажется? Маленький городок, о котором я слышала только в маминых рассказах про «ту самую Людмилу, с которой мы в институте на картошке были».

— В Ельске? — переспросила я. — Пап, а она как туда попала?

— Ну, понимаешь... — отец переминался с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он сейчас признается в государственной измене. — Она решила сделать тебе сюрприз. Поехала к Людмиле, думала, на денек, забрать какую-то старую вышивку, которая тебе, мол, в интерьер пригодится. А Людмила обрадовалась, налила чаю, потом компота, потом что покрепче. Потом они вспомнили молодость... И мама на поезд опоздала.

— Опоздала?

— Ну да, — отец развел руками, и корзина для пикника качнулась в его руке, как маятник. — А следующий только завтра утром. Она звонила, рыдала в трубку, просила передать, что она ужасно извиняется, что она дура старая, и что она обязательно выберется с тобой отдельно. Куда-нибудь... Ну, в общем, куда ты скажешь. В театр там или в парк.

Из прихожей донеслось деликатное покашливание. Максим, который всё это время стоял чуть поодаль с букетом полевых цветов и бутылкой вина, наконец решил напомнить о своём существовании.

— Павел Михайлович, очень приятно, — он протянул руку. — Максим.

— А, — отец оживился, с интересом оглядывая моего участкового с ног до головы. — Это тот самый? — он покосился на меня.

— Тот самый, — кивнула я, чувствуя, как краснею.

— Хороший, — одобрительно кивнул отец, пожимая Максиму руку. — Видно сразу. Надёжный. Варюха, молодец.

— Пап!

— Ладно-ладно, не смущайся, — он хлопнул Максима по плечу. — Ты это... Береги её. Она у нас хоть и самостоятельная, но всё равно девочка.

— Обязательно, — серьёзно ответил Максим, и я поняла, что сейчас точно лопну от счастья.

Из гостиной выглянул Камиль. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и с выражением глубочайшего, четырёхтысячелетнего скепсиса наблюдал за этой сценой.

— А это кто? — спросил отец, заметив его.

Я замерла. Вот оно. Момент истины.

— Это... — начала я.

— Я Камиль, — перебил джинн, выходя в прихожую и протягивая отцу руку с таким видом, будто он наследный принц Персии, удостаивающий простого смертного аудиенции. — Временно проживаю у вашей дочери. Помогаю по хозяйству.

Отец пожал протянутую руку, но его взгляд, внимательный и цепкий, как у всех отцов, уже метался между мной, Максимом и этим неожиданным «помощником по хозяйству» в дорогой льняной рубашке.

— Павел Михайлович, привет!

— Светочка, привет-привет, — отец кивнул, но его взгляд снова вернулся ко мне. Он смотрел так, что я чувствовала себя пятиклассницей, которую поймали с сигаретой за школой. — Варюш, можно тебя на пару слов?

— Конечно, пап.

Мы отошли в угол прихожей, поближе к вешалке, где висели мои куртки и папина старая кожаная сумка, которую он таскал с собой ещё с советских времен. Отец понизил голос, но в тишине прихожей его шепот звучал как гром среди ясного неба.

— Варвара, объясни мне, старому, что здесь происходит? — он обвел рукой пространство, включающее Максима с цветами и Камиля, который с интересом прислушивался к нашему разговору, даже не делая вид, что ему неинтересно. — Ты встречаешься с одним, — кивок в сторону Максима, — а живёт у тебя другой. И это... как это называется? В наше время, знаешь ли, девушки себе такого не позволяли!

Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Что я могла сказать? «Пап, это джинн, которому четыре тысячи лет, он застрял в моей квартире, потому что я не могу загадать желание, а с Максимом у меня просто свидание»? Звучало как бред сумасшедшего.

— Пап, ты всё неправильно понял, — наконец выдавила я, чувствуя, как предательски краснеют щеки. — Это... это вообще парень Светки.

— Светочкин? — отец удивленно посмотрел на Свету, которая в этот момент что-то оживленно шептала Камилю, видимо, инструктируя его, как вести себя при папе. — А чего он тогда у тебя живёт?

Я лихорадочно соображала. Ремонт! Классика!

— У него дома ремонт, пап! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление убедительно даже для меня самой. — Представляешь? Прорвало трубы, затопило соседей, там теперь такой кошмар... Жить невозможно. А к Светке родители приехали, у неё места нет. Вот я и предложила пожить пока у меня. Временно.

— Ремонт, значит, — отец переваривал информацию, глядя на Камиля. Тот, поймав его взгляд, изобразил на лице страдание человека, пережившего потоп и теперь вынужденного ютиться в чужой квартире. Вышло очень натурально.

— Да, — поддакнула я. — Катастрофа просто. Все вещи испортились, мебель...

Камиль, услышав это, едва заметно приподнял бровь, но промолчал. Молодец.

— И он просто друг, не более того, — добавила я для верности. — Мы с Максом, — я кивнула на своего участкового, который терпеливо ждал, прижимая к груди букет, — мы... ну, ты понял. А Камиль — это так, временные трудности.

Отец посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Я улыбнулась самой честной улыбкой, на которую была способна. Внутри всё дрожало, как осиновый лист.

— Ладно, — наконец сказал он, и я выдохнула. — Допустим, поверил. Но смотри мне, Варвара! Чтобы никаких там... — он не договорил, но я поняла.

— Пап, ну что ты! — я чмокнула его в щеку. — Всё прилично. Честное комсомольское.