С кольцами мы справляемся быстро, и следом за коробочкой появляются бланк, который не успел подписать Сашка, и ручка. Князев с самым серьёзным выражением лица щёлкает процесс на телефон, моя злость ненадолго затихает, и сквозь неё прорывается нервное хихиканье. Да уж, хотели оригинальную свадьбу…

– Объявляю вас мужем и женой, – с удовольствием говорит Князев и прячет бланк. – Катерина, присядь уже. А ты, друг любезный, поясняй. Если не изменял, то какого хрена ты у этой Даши делал ночью?

– Мне тоже очень интересно, – подаёт голос Кощеев. – Может, хоть вам расскажет? А то мне заявил, что до результатов экспертизы говорить ничего не будет. Кстати, обратите внимание, Катенька, что свидетельство частных артефактов, распознающих ложь, не применяется в уголовных делах, их слишком легко обмануть. А вот камеры наружного наблюдения у подъезда вашего супруга срисовали.

Сашка напрягает челюсть, сжимает решётку обеими руками и говорит магу целых пять фраз – вполголоса, но доходчиво.

– Двадцать три минуты, – напоминает тот ехидно-дребезжащим голосом. – Но вы не сдерживайте себя, Сашенька, я всё понимаю, молодость, эмоции. А если результаты экспертизы подтвердят мои догадки, я вас сывороткой правды напою и всего делов.

– Догадки ваши засуньте себе… куда-нибудь, – шипит Сашка. – Я её не убивал, мои драконы на неё не нападали, и когда экспертиза это подтвердит, я на вас ещё и в суд за моральный ущерб подам.

– Это я уже слышал, – вздыхает Кощеев. – Но на вопрос-то вы не ответили.

– И не буду, – цедит Сашка. – Катюш… – Он всё-таки садится напротив, протягивает руки сквозь решётку и ловит мои ладони. Серьёзно смотрит в глаза. – Верь мне. Пожалуйста. Всё будет хорошо, доказательств у них нет.

У меня в голове ворох вопросов, но обсуждать их при Кощееве, да наверняка под запись, действительно не хочется. Один секрет происхождения мантикор тянет как минимум на крупный штраф, а Особому отделу только дай повод прицепиться, не отвяжутся ни за что. Однако есть у меня ощущение, что дорогой супруг скрывает что-то и от меня тоже – а вот это уже бесит.

Сашка моё настроение прекрасно чует.

– Я тебе всё расскажу, – еле слышно шепчет он, наклоняясь к самой решётке. – Всё-всё. Когда выпустят.

– Если выпустят, – спокойно уточняет Кощеев. – Нет, если мне эксперты в понедельник скажут, что девушку загрыз, скажем, медведь…

– Да какой медведь?! – вдруг взрывается Сашка. – Какой ещё медведь на третьем этаже? В окно он влез, что ли?!

– А может, и в окно, – отзывается маг. – Вам виднее, вы ведь внутри были, а нам ничего не рассказываете. Приходится выдумывать версии, а в нашей грубой, насквозь криминальной реальности порою такое случается, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Печки ездят, избы ходят, медведи летают, а уж чего люди вытворяют…

Сашка зло усмехается – и встаёт, с грохотом отодвигая стул.

– Вы, Константин Кириллович, сказок явно перекушали. Пойду-ка я, вдруг это заразно. Как там классик говорил – сижу за решёткой, в темнице сырой, вскормлённый в неволе дракон молодой, мой грустный товарищ, махая крылом…

– Орёл, – поправляю я машинально.

Сашка широко улыбается и подмигивает.

– Точно, орёл. Ты у меня умница и отличница, всего Лермонтова помнишь.

Я собираюсь было сказать, что не Лермонтова, а Пушкина, и нефиг цитировать, если не знаешь, но тут Кощеев стучит в дверь, является дежурный, с Сашкиной стороны тоже кто-то маячит, и мы едва успеваем поцеловаться на прощание. И снова коридоры, лестницы, проверка документов…

На крыльцо Кощеев выходит вместе с нами. Вечернее солнце заливает неширокую улочку мягким тёплым светом, вдоль тротуара цветут липы – запах настолько плотный, что меня мутит.

– Да, кстати, Катенька, – неспешно произносит маг. – Квартиру вашу мы обыскали. Аккуратненько, но какой-никакой беспорядок навели, вы уж не обижайтесь, всё по закону.

Он взмахивает перед моим лицом какими-то бланками и порывается их спрятать, но Князев ловит документ за уголок. Вчитывается, хмурится, нехотя кивает. Я прикидываю, что должна, наверное, возмутиться, но сил уже нет.

– Нашли что-нибудь интересное? – спрашиваю отстранённо. Князев тычет пальцем, я заглядываю в документ. – Запрещённых веществ не обнаружено… Какое разочарование, вы посмотрите.

– Главное, чтоб сами не доложили, – многозначительно произносит капитан.

– Хорошего отпуска, Олег Андреевич, – хмыкает Кощеев, отбирая у него листок. – До восемнадцатого числа включительно. Я попрошу ваше начальство, чтоб вам не мешали отдыхать, а то так ведь и до профессионального выгорания недалеко.

С этими словами он разворачивается и скрывается за дверью. Я зажмуриваюсь и тру переносицу – на пальцах остаются следы тонального крема, а при попытке найти в сумке салфетки злосчастный ноготь снова за что-то цепляется и едва не ломается. Да что ж такое, стараешься, наводишь красоту, а теперь всё Особому отделу под хвост, и даже фоток нормальных не будет!

Шмыгаю носом, швыряю скомканную салфетку в урну у крыльца, промахиваюсь.

– Поехали, – говорю мрачно. – Домой. Посмотрю на этот их беспорядок.

Князев качает головой.

– Уверена? Может, к родителям?

Я горько усмехаюсь, с усилием моргаю, снова шмыгаю.

– Родители отмечают свадьбу. Мою. Без меня. Поехали уже, пока меня истерикой не накрыло, надо ещё вещи для Сашки собрать.

Князев бормочет, что только этого ему и не хватало, но не спорит. Даже когда я добываю со дна сумки маленькие изогнутые ножницы, он только вздыхает, а потом молчит всю дорогу.

Небезопасно спорить с женщиной, обрезающей под корень дизайнерский свадебный маникюр.

Глава 7. О двойниках, волках и лесниках

Кощеев не соврал, обыск провели аккуратно, никаких вам вывернутых наизнанку шкафов, разбросанной одежды и перевёрнутой мебели. Только в прихожей переставили табуретку в другой угол, а в ванной все флаконы с полочки перекочевали на стиральную машину, и коврик не на полу лежит, а стоит в углу, свёрнутый в рулон, а в кухне на плите шаткая пирамида из сковородки и трёх кастрюль – впрочем, это может быть и не Особый отдел, суженый мой вечно ленится ставить посуду на место, – а в комнате…

Я прикусываю палец и с усилием моргаю, но эмоциональный груз прошедшего дня оказывается сильнее. В углу грустит горка подвядших лепестков, абы как сметённых