митинге ляпнул: «Защитим революцию горячей пролетарской кровью, доведём войну до победы! Нам не надо крови буржуазии — она слишком жирная!»

Мария думала, что этими словами она остудит интерес подружек к толстощёкому парню.

— Ну ляпнул, ну смешно. Так чё?

— Он из богатеньких: им всё позволено и говорить, и делать.

Девчонки захохотали, Мария гордо отошла от них подальше. Но поближе к скромно одетому и вместе с тем такому обаятельному парнишке.

Отец её погиб на фронте ещё в начале войны, жили они с матерью в пристроечке, которую разрешил прилепить сзади дома брат её отца дядя Егор. Имея деляночку в огороде, с голоду не помирали. С малых лет она воспитывалась матерью, швеёй одной из мастерских, каких в Гомеле много. Зная цену своему труду и стараниям матери, терпеть не могла лентяев и белоручек. Как-то спросила:

— Мам, вот мы молимся Богородице, Николаю Чудотворцу, Пантелеймону Целителю, многим… А почему нет иконы святого, который благоволил бы труженикам?

— Почему ты думаешь, что такого покровителя нужно выделять особо? — ответила Вера Петровна дочери. — Сам Бог и все святые — покровители добра. А какое добро в руки с неба падает, а? Надо потрудиться, чтобы его получить…

На митинге продолжали выступать большевики.

— Рабочие Гомеля, пролетарии, к оружию! Надо сформировать отряды Красной гвардии и направить навстречу идущим на Петроград войскам генерала-изменника!

— Да здравствует рабочая Красная гвардия!

— Разгромим мятеж!

И вот Мария оказалась рядом с пареньком и вместе с ним кричала: «Долой!», «Разгромим!», «К оружию!».

Конечно, он обратил на неё внимание… Да, они познакомились и скандировали призывы уже вместе…

Но потом события развернулись столь тревожные, что она и не рада была, что выкрикивала эти опасные лозунги.

Требования решительных мер по пресечению контрреволюции обернулись тем, что на митинге и после него записывали рабочих в красногвардейские отряды. И её Митя-Митенька-Митяй, сразу ставший для неё светом, без которого она уже не представляла себе жизни, конечно, оказался в числе тех, кто первым потянулся к оружию. Услышанное «Мал ещё!» не охладило его пыл.

Из одних только железнодорожных мастерских в Красную гвардию записалось более трёхсот человек. На вооружении у них были винтовки, наганы и даже четыре пулемёта. Уже через пару часов пикет красногвардейцев задержал несколько автомобилей с английскими и французскими офицерами, рванувшими из Киева на Могилёв, в штаб Корнилова.

«Не человек — стихия», — так называли Лавра Корнилова, который остаётся одной из самых загадочных фигур русской истории. Назначение генерала Корнилова командующим войск в Петрограде было утверждено ещё Николаем II. Он присягал императору, но в марте 1917-го он объявил императрице об «аресте».

Назначенный новым Верховным главнокомандующим русской армией, через посредников Корнилов вёл переговоры с главой Временного правительства Керенским о передаче ему всей полноты власти. Тот, желая выиграть время, дал согласие. 25 августа Корнилов двинул войска с фронта на Петроград, намереваясь распустить Советы, обезоружить столичный гарнизон и не подчиняющиеся власти рабочие отряды.

Смелый генерал был примером отваги в боях, но не ведал о том, что язык дан политическому деятелю для того, чтобы скрывать свои мысли. Доверившись политикам, Корнилов получил удар в спину.

27 августа Керенский представил выступление Корнилова как попытку возвращения монархии, сместил его с поста главнокомандующего и, объявив изменником, обратился к большевикам за поддержкой.

Последние дни и ночи лета 1917-го в штабе Лавра Корнилова в Могилёве были особенно горячими. Генерал решил использовать Гомельский железнодорожный узел для переброски своих войск с Юго-Западного фронта на Москву и Петроград. Но гомельчане активно поднялись на борьбу с корниловщиной. За несколько дней на участке Гомель — Жлобин задержали и разоружили двадцать пять эшелонов корниловских войск, в самом Гомеле арестовали более ста офицеров-корниловцев. Силами революционных масс мятеж был ликвидирован…

Неоднозначность бунта Корнилова до сих пор отмечается историками. Но именно после его выступления большевики получили возможность действовать, вооружать Красную гвардию — пошёл процесс большевизации Советов.

Глава 45

— Долой войну!

Огромная вооружённая толпа фронтовиков с пересыльного пункта окружила дворец. Многие солдаты ворвались внутрь, где шло заседание Совета. Гомельский дворец содрогался от гула.

— Вот вы власть, вам жить всласть. А нам как? Как детишек одевать, обувать? Сукно стоило два рубля, а сейчас сорок! Ботинки в десять раз подорожали!

— При царе хлеба мало было, а сейчас ещё меней! Дают по четвертинке фунта!

— Где неразбериха, там не хлеб, а фунт лиха!

— Ваше место не здесь, а на фронте!

Это крикнул председатель президиума Совета и начальник милиции по совместительству меньшевик Поликарп Севрук. Крикнул что есть мочи. На миг показалось, что заткнул рты смелым ораторам. Но в наступившей тишине, прячась за спины фронтовиков, кто-то пробурчал довольно громко:

— Ишь, какой храбрый. Команды давать и я могу! Сам-то давно на фронте был?

— Не похоже, что он гнил в окопах, травился газами. Ишь, какую ряху нажрал!

— Вот мы сейчас от тебя, как от свиньи, шмат сала и отрежем!

Солдаты угрожающе ринулись к Севруку, стащили с трибуны и отвесили тумаков.

Та же участь постигла и Петра Лыкова, заявившего: «Вот я предлагаю свою партию…»

Михаила Васильева, мастера покрасоваться, стащили с трибуны раньше — и он уже ожидал Лыкова в том месте, где договорились.

Для них вся эта политическая перепалка являлась поводом затесаться в ряды новой власти, чтобы воплотить корыстные замыслы.

Благодаря тому, что у Васильева никогда «не было царя в голове», он пролез в Советы. Во время ежедневных заседаний частенько вылезал на трибуну со всякими заявлениями, придумать которые ему было «плёвое дело». Если другие, что-то предлагая, задумывались, как это выполнить, то он даже не включал соображал ку: «Зачем? Я родился не для того, чтоб революции делать. Вот стибрить, слямзить то, что плохо лежит, это — всегда готов».

Прослыл смекалистым, но бесшабашным. И этот спектакль с трибуны он разыграл, чтобы потом пошнырять по дворцовым лабиринтам. Много дней потратил, чтобы разыскать, в какой части дворца должен быть вход в подземелье.

Может, и не нашёл бы, пока не встретился со старым садовником. Будучи уже не у дел, тот приютился в парке в каком-то низеньком кирпичном здании, доживая свой век. Старику было в радость что-то рассказать о том, как когда-то процветал княжеский парк. Будучи сыном дворецкого, который вёл хозяйство ещё при первом Паскевиче (так называл он Ивана Фёдоровича), садовник поведал и том, что башню возводил… фамилию не припомнил, а имя его Адам, родом из Польши.

— Этот архитектор долго тут жил, «романтическая натура» — сказывали о нём. Паскевичи приказали у