В детстве и юности — в те дни, когда дозволялось гулять в парке, Мишка облазил придворцовые склоны, но ничего не нашёл: всё было безнадёжно завалено. Румянцевы построили дворец, собор, Паскевичи продолжили, достраивали, перестраивали, сильно изменив всё вокруг. Но крутые склоны кругом остались. Там, в толще земляной, потайные ходы должны были уцелеть! Ими явно пользовались и Румянцевы, и Паскевичи.

«А если поискать изнутри, из дворца, — рассуждал он, — удастся найти кое-что и посурьёзней янтарных бус. Не могли и до революции все эти сокровища лежать в дворцовых покоях на виду у всех, в шкатулках! Вот чего, спрашивается, когда царя убрали, княгиня не рванула, как многие дворяне, купцы и промышленники, в Европу? Возраст помешал? Не про неё сказано: всем бы быть такой суетливой и прыткой, как она в своём возрасте! При здравом уме и памяти! Значит, есть у неё причина оставаться здесь. Причём не в Питере, где у неё особняк, полный золота и серебра: это ж столичные дворянские хоромы! Однако ж осталась в Гомеле… Значит, где-то здесь драгоценности. И сокровища эти подороже будут, чем золотишко с рубинами и изумрудами. Не иначе тут бриллианты схоронены».

Мишка Нос уже и планы строил: Советы рабочих и солдатских депутатов как раз во дворце обосновались — ходи по нему, присматривайся хоть каждый день. И каждую ночь. Что он и делал. Да тут на тебе — выгнали. «Ну ничего, посмотрим, кто к власти завтра придёт», — рассуждал он.

Теша себя этими мыслями, Васильев решил где-нибудь скрыться и отсидеться недельку-вторую. Уходя, посмотрел искоса на Петьку Лыкова, спросил через плечо:

— Ну ты как? Оклемался? Штаны просохли? Тебя брать с собой?

— Так я… Ну это… Я пойду.

— Куда пойдёшь-то? Со мной или сам по себе? — переспросил с ухмылкой Васильев.

— С тобой.

«Не-а, не возьму. Ненадёга. Не ровен час, спалит. Как пить дать, спалит», — подумал Мишка Нос.

Глава 48

— Не пущу, ишь, чё вздумал! Мало того, что батька твой на этой проклятущей войне, неведомо, где и вернётся ли. Не пущу!

— Мам, ну ты это, не кипятись, остынь чуток.

Шестнадцатилетний паренёк пытался успокоить мать. Евдокия стала, загородив собою, как крестом, дверь, и не пускала его на очередную сходку железнодорожников.

Митя был вовсе не из тех, кто отлынивал от работы, он помогал матери растить Кольку. Непоседливый мальчишка был на шесть лет младше, но уже успел закончить бесплатную церковно-приходскую школу при Либаво-Роменской железной дороге. Классы ручного труда развивали в Кольке нужные навыки и трудолюбие.

После ухода мужа на фронт Евдокия работала в буфете гостиницы «Золотой якорь». Возвели эту гостиницу напротив вокзала Либаво-Роменской железной дороги ещё в конце прошлого столетия евреи. Хоть и говорят, что евреи — лучшие в мире торгаши, но везде есть исключения. Первые хозяева были обделены коммерческим чутьём — обанкротились. Ведь открыли они эту гостиницу исключительно для богатых. Поездили они по свету и возомнили, что Гомель — европейский город. А то, что основная масса клиентов раскупает в основном дешёвые билеты — в вагоны второго и третьего классов, не учли.

Как бы то ни было, но «Золотой якорь» в 1902-м купил Мина Романов — зажиточный крестьянин из деревни Борщовки, что на полпути между Гомелем и Речицей.

Богатые номера перегородили надвое-натрое, а винные погреба сдали в аренду. На первом этаже Мина Кириллович сделал дешёвые номера для религиозных паломников, которые останавливались в Гомеле, когда ехали из России в Киевскую лавру. Ясное дело, что номера не только не пустовали, а были заполнены до отказа. А ещё он придумал сделать на первом этаже ресторацию: опять же, не для тех, кто путешествует в вагонах первого класса, а нечто вроде бистро — буфет, где торговали не чёрной икрой, а пирожками, жареным картофелем и недорогим вином.

Евдокия с работы приходила поздно. Митя с братом управлялись в огороде и варганили какой-никакой ужин. Бутербродики и пирожки, которые мать приносила из буфета, шли за лакомство.

После окончания техникума Митю взяли в железнодорожные мастерские.

— Мам, ну ты вот послушай. Ты хошь, чтоб всегда было что пожрать?

— Так ведь не помираем же мы с голоду, Митенька.

— Это потому что ты объедки приносишь из буфета. А без них нам кранты. Не век же нам этим питаться! Что, мы свиньи какие? Я мечтаю машинистом стать. Кольке тоже нужно дальше учиться. А где деньги взять? Зарплата у нас должна быть человеческая. И кто же нам её даст? Бог? Царь? Царя уже тю-тю, скинули. А сама всё время чему учила? На Бога надейся, а сам не плошай. Вот я и надеюсь, что сам смогу.

— И чё ты можешь? Мал ещё!

— Мал? А ну-ка давай померяемся!

Митя взял за руку мать, потянул — она отошла от двери. Когда они оказались оба перед зеркалом, то она с радостью заметила, что сын-то и впрямь стал выше её, а она была ростом не маленькая.

— Ну вишь? Да мне шестнадцать никто не даёт. Я самый сильный во дворе. Да и не могу сидеть на печи, как Емеля из сказки. Временное правительство сказками всё кормит, а мы всё сидим и ждём. А революцию пусть другие делают?

— А без тебя некому?

— Вот каждый так будет думать, кто ж её делать будет?

Евдокия безропотно опустила руки, всем своим видом показывая, что она уже не против. Но Митя не спешил бежать.

— Вот ты ждёшь, чтоб папка наш с фронта вернулся. А мы же добиваемся, чтоб война окончилась. Вот радости-то будет! Я скажу ему… нет, ты скажешь: «Это, мол, сын твой тоже постарался, чтоб войне конец пришёл».

— Да хоть бы он живой и здоровый вернулся, — тяжело вздохнула Евдокия, глянув в окно.

Митя обнял мать:

— Ну я пойду.

— Что уж поделаешь. Ты старше своих лет и по уму, как я посмотрю. Глядишь, что-нибудь путное из тебя получится.

— Получится, вот увидишь!

Глава 49

Странно, но Митя пришёл довольно быстро, стал собираться на работу, во вторую смену. Заявился с улицы и Колька. Евдокия сегодня была выходная, сварила в печи картошку, поставила чугунок в центре стола, позвала сыновей:

— Ну, мужики, марш за стол, ешьте, пока горяченькая.

И только тогда осторожно спросила старшего:

— Сказывай, чего ты сегодня такой радостный, как медный пятак на Пасху?

— Ma, мне задание большевики дали! — Митю аж распирало от радости. — Поручили агитацию среди молодёжи в мастерских.

— Та-а-ак,