он в Красную гвардию записался, воевать с Корниловым собрался.

— Не пущу! Ишь, чё удумал! Не пущу!

Евдокия Петровна вдруг стала судорожно обнимать Марию, будто она её родная дочь, будто это её надо было удержать, не пустить в ненавистные сражения, из которых… Вот нет вестей от мужа… Жив ли он? И сын туда же, в пекло!

— Ты чья же будешь? Мама твоя, говоришь, швея? И ты, значит, тоже. Это хорошо. Ты меня прости, девочка родненькая. Я по мужу все глаза проплакала, а тут ещё этот. Шило у него в заднице! Всё рвётся то в революцию, то в войну! Всё справедливости хочет! Да когда она была?! Испокон веков в России справедливости не было! Только Бог на всём белом свете. Знать, послал тебя ко мне.

— Вот пришла… Люблю я Митяя, потерять его не хочу. Он хороший очень. Таких беречь надобно. Толковый, надёжный, верный.

— Вот и славненько, милая. Мне сон привиделся: птица в клюве несла веточку-весточку. Вот ты и явилась, — Евдокия смахнула фартуком слёзы. — Не слушает он меня. Упрямый, ох, весь в отца! Только ты и можешь его удержать любовью своей.

Мария опустила голову и стала похожа на молодую Богоматерь: скромная, стыдливая, кроткая. «А ведь из неё хорошая берегиня будет, хранительница семейного очага. А я-то, дура набитая, накинулась на неё, не усмотрела, что быть того не может, чтобы эта невинность поспешила в постель — каким бы славным мой сынок ни был», — подумала Евдокия, а вслух сказала:

— Да и он тебя любит, не сомневайся. Его не узнать: летает над землёй, как голубь. Спрашиваю — не говорит. Ан, вон она, голубка его сизокрылая. Не серчай, я же мать. За тебя твоя мать волнуется, я — за сынка. Только ты его не пускай, молю тебя, не пускай. А там… Пусть подрастёт малость… Ну чё загадывать, на всё воля Божья.

Глава 51

— Мужьёв-то нет, а им, солдаткам, детей надо кормить. Сами пахали, сеяли, урожай собрали, да почти всё и отдали, бедолаги. Чуток оставили себе, чтоб обменять. Повезли в город, на базар, а там у них всё и экспо… про…

— Экспроприировали, — с видом знатока подсказала новое мудрёное слово Мария. Она слушала, что ей рассказывала Евдокия про новые волнения на пересыльном пункте.

— Во-во, отобрали. Вот они и заявились в казармы пожаловаться. А уж как голосили!

— Слыхала, солдаты рванули ко дворцу Паскевичей. Повёл их политкаторжанин Ефим Майзлин. А с ним анархо-коммунист Драгунский.

— Ох, много-премного их было. Заполонили всю Румянцевскую от пересыльного до дворца. Казалось, эта серая масса в солдатских шинелях, как река, всё затопит. Шли молча, грохоча сапогами и лязгая штыками, с лозунгами: «Долой войну!».

— Всё, прибыли, — это в дом вошёл Митя и с досадой швырнул фуражку на вешалку.

Его даже не обрадовало, что дома он увидел не только мать, но и Марию.

— Ты хоть бы поздоровался с Машей, — Евдокия попыталась упрекнуть сына, но, поймав их встречные взгляды, поняла, что… — А, вы виделись уже? Кто прибыл-то?

— А вы думали, Временное правительство совсем не правительство? Оно пытается всё сразу: не проиграть войну, не дать Советам проявить силу, а уж бунт погасить — на это они мастера!

— Не иначе, как опять Лазаря наслушался? Мариш, он тебе сказывал про Кагановича?

— Рассказывал. Это ж местный бог большевиков.

— Я вам сколько раз говорил: хватит про Бога! Сейчас это не боги, а вожди пролетариата! Понятно? А то вы ещё и Ленина Богом назовёте, — Митя нервно заходил взад-вперёд.

— Давай-ка я чайку поставлю, посидим рядком, покумекаем ладком, как жить дальше будем, — засуетилась Евдокия.

— И кто прибыл-то? — подал голос Колька.

Из Менска на станцию Гомель-Товарный эшелоны прибыли: кавалерийская бригада Кавказской дивизии. Бунт усмирять.

— Глядишь, больше порядку будет, — осмелилась сказать Мария.

— Когда народ гол, на него надевают смирительную рубашку, — вздохнув, добавила своего разумения Евдокия.

Что-то из услышанного, а может, и оба суждения Митя посчитал разумными, присмирел, сел за стол, у окна, отодвинул занавеску.

— Кого ты там высматриваешь? Кто-то должен ещё прийти? — с ехидцей спросила Евдокия, ставя чайник на стол.

— Эх, если б! Вот заявился бы к нам в гости… Будённый!

— Что, Лазарю уже не рад был бы? Будённого ему подавай! Новый, как там его… вождь пролетариата?

Будённый, мама, — кавалерист! Самый лучший! — показал осведомлённость Коля. — Он председатель солдатского комитета кавалерийской дивизии! Справедливый! Тебе бы он точно понравился.

— Ну и что, если б понравился? Я ведь уже замужем, Митя, — слегка улыбнулась Евдокия.

Шутка удалась. Все засмеялись — в доме будто просторней стало.

— Ну вот и ладненько, садитесь, чаю травяного откушаем.

Евдокия знала, что её Митя не жаловал чай, но после её шутки да при Марии он не стал отнекиваться, взял кружку, налил себе. Заметил укор в глазах матери — спохватился, налил Марии и маме. Евдокия засветилась улыбкой. Митя не унимался, продолжил рассказывать про Будённого:

— Знаете, Семён Михайлович — полный Георгиевский кавалер, только у него не четыре ордена, как полагается, а пять! Вахмистр ударил его — и получил такую ответку, что… Будённому зачитали уже смертный приговор. Но тут же отменили — за прошлые заслуги. Только лишили Георгиевского креста 4-й степени. За несколько месяцев войны с турками Будённый вернул себе и эту награду, и заслужил ещё три Георгия. Так у него теперь два Георгиевских креста 4-й степени!

— Мариш, может, ты поняла: кто такой Семён Михайлыч?

— Наверное, это Будённый. Да, Мить?

— Ну а кто ж ещё?! Какие вы…

— Курицы мы неразумные, — решила опять шуткой погасить недовольство сына Евдокия. При этом она глянула на Маришу: это ей она уроки даёт, как с её ершистым сыном справляться в будущем. Мария понимающе кивнула головой. «Ох, девка, настоящий клад для моего вспыльчивого Митеньки», — подумала она радостно.

— Это вы чё счас учудили? Курицами себя обозвали… Так я что, петух?

Смех аж зазвенел в оконных стёклах. «Плохо планочки прибиты — стёкла дребезжат. Да кто ж их поправит? Все ж заняты. Я на работе допоздна, а сын если не на работе, то на митинге», — подумала Евдокия. А вслух сказала:

— Вот и получается, что очень даже гоже, что Будённый будет разбираться с нашими бунтовщиками на пересыльном.

— Раз он справедливый, не допустит, чтоб безвинные пострадали. Так ведь, Митя? — подпела Мариша.

— И то правда, — будто бы признал их правоту Митя.

Так они, женщины, ему нос утёрли: он-то не успел такие выводы сделать. Вот тебе и «курицы».

— Митя, сынок, а этот