России? Наверное, если бы я там не бывала, уехала бы — туда, в незнакомое, непознанное. Но бывала и не раз. Я там всегда себя инородной чувствовала.

— Вы же знаете пять или шесть языков. Или даже семь, простите.

— Разве в этом дело? У нас дух иной совсем. Почему себя окружила творениями искусства, книгами? Во всём этом — красота человеческой души. Почему «Войну и мир» графа Льва Толстого перевела на французский язык? Хотела донести до европейцев, что такое душа русская.

— Не хотите же Вы сказать, что у европейцев иная душа?

— Конечно, иная. У них расчёт всё пропитал, и душу тоже, — вздохнула княгиня. — Вот смотрю на картину — и соприкасаюсь с душой творца. А иностранцы смотрят и думают, сколько она стоит.

— Поэтому Вы переживали, кому Ваши шедевры достанутся, поймут ли их истинную ценность?

— Да, Станислав, дорогой. Твоя бумага — такой бальзам на душу. Хотя я понимаю: то благожелательное впечатление, которое производит это письмо, вовсе не гарантия, что так думают все большевики. Просветите меня, любезные, кто там у власти в Гомеле?

— В середине ноября состоялись перевыборы в Советах. Авторитет большевиков вырос, они с лёгкостью набрали на выборах большинство. В новый состав Гомельского горсовета вошли двести человек, сто восемнадцать из них — большевики.

— А есть среди руководства известные мне люди?

— Думаю, таковых нет. Первым председателем исполкома стал большевик Леплевский, комиссаром финансов — левый эсер Соломон Гельфер, а вот комиссаром образования назначен анархо-коммунист Лепский. Местный лидер — Лазарь Каганович, в прошлом простой сапожник, избран от Гомеля делегатом на III съезд Советов, уехал в центр. 22 ноября принята резолюция о полном переходе всей власти в Гомеле в руки Совета.

— И что новая власть? Не вялая, как Временное правительство?

— Пока всем видна активность Советов, — высказала мнение Ксения.

— Сформированы Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Им в помощь — красногвардейские отряды. Сейчас всё новое: суд, народная милиция.

— Уже заметно, что эта милиция работает? Я-то в город не выхожу.

— Пока, увы, не заметно. Преступность после объявленной Керенским амнистии захлёстывает город.

— Я так понимаю, банки, почту, телеграф сделали своими сразу?

— Не сомневайтесь. И транспорт, типографии, библиотеки, даже аптеки и рестораны — всё стало народным достоянием, — продолжал бодро отвечать Шабуневский. — Введён восьмичасовой рабочий день, началась борьба с безработицей, национализированы многие предприятия: к примеру, мастерские Либаво-Роменской железной дороги, фабрика «Везувий» в Новой Белице, эвакуированный из Прибалтики химический завод «Иегель»…

— Я смотрю, Станислав, Ксения, у вас настроение приподнятое.

Шабуневский, помолчав минуту, произнёс дрогнувшим голосом:

— Вам показалось. Ничего не остаётся, Ирина Ивановна, как стараться быть бодрым. Вы же тоже отправили дарственную новым властям.

— Да, как узнала, что власть в городе перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов, через три дня собрала списки всего движимого и недвижимого имущества и…..

— И очень мудро поступили… Вы понимали, что это всё будет конфисковано. А мы ещё всё же надеялись, — тихо произнесла Ксения.

Станислав Данилович вскинул сильно поседевшую голову:

— Да, и мой цементный заводик, и мой доходный дом уже оформляются в собственность нового государства…

Шабуневский быстрым движением налил себе рюмку явно чего-то крепкого, не чокаясь ни с кем, выпил залпом, продолжил:

— Признаюсь, меня не это беспокоит: простят ли мне, что я хоть и из обедневшего, но дворянского рода? Не знаю.

— Так что, гонения на дворян предвидятся?

То, что её век подошёл к закату, княгиня уже не сомневалась. Шабуневский воспринял её испуганный взгляд, устремлённый на него, по-своему:

— Вас-то они не тронут: Вы сами всё отписали Советам. Да и возраст Ваш, простите… А гонения на дворян… уже.

— Станислав, да такие люди, как ты, любой власти нужны. Ты ещё какие дворцы большевикам спроектируешь!

— Вот и я ему говорю, что так и будет, — Ксения слегка оживилась — смутная улыбка скользнула по её лицу…

Глава 56

— День добрый, Ирина Ивановна.

— Это ж кто ко мне пожаловал? — княгиня пыталась разглядеть пришедшую. — Девушка. Судя по голосу, красавица. И какими путями заглянула ко мне, милая? Тебя как звать-то? Дарья? Нет у меня никакого дара для тебя, прости.

— Я вовсе не за этим. Но только Вы и можете мне помочь. Сказывают, Вы знаете иностранные языки. Наверное, и немецкий?

— Знаю. Тебе что-то перевести нужно? Трудновато с моим нынешним зрением. Постараюсь. Ежели почерк хороший. Если мелкий — прости, не возьмусь. Что там у тебя?

Дарья протянула толстую тетрадь в кожаной обложке.

— Понимаете, это дневник…

— Дневник — это всегда очень личное. Тебя учили, что чужие дневники без ведома автора читать нехорошо?

— С ведома, Ирина Ивановна. Он уезжал — оставил. Сказал, пусть мне кто-нибудь переведёт. Мне очень надобно. Он спешил, мы и не попрощались по-людски. Вот и не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь. Или уж навсегда расстались?

— Так ты в немца влюбилась? Из тех, что тут хозяйничали? В завоевателя, значит?

Княгиня сказала это очень мягко, как ей показалась. Но она знала свою особенность: если внутри волнение, то совсем погасить чувства не удавалось. Видимо, и сейчас. Девушка смахнула слезу, повернулась, собралась уходить.

— Ты не серчай. Немцы — они тоже люди. И среди русских всякие есть. Да и сердцу не прикажешь. Любишь его? А он?

— Любит. Наверное. Вот как бы узнать…

— Ну что ж, давай попробую… О, впервые такой почерк вижу. Красивый, чёткий и крупный. Думается, твой возлюбленный, когда вёл дневник, вкладывал в него горячее желание, чтобы ты разобрала эти слова. Что ж, прочту. Тут много. За один вечер не получится.

— А давайте я чайку поставлю — вот выпечку принесла.

— Угощение, значит? Ну, давай, похозяйничай.

Княгиня взяла дневник, стала листать, вглядываться в страницы.

— Да, повезло тебе, девонька, почерк разборчивый… А может, я тебе последние страницы прочту — и всё ясно-понятно станет?

— Нет уж. А вдруг там… И я не успею хоть чуточку порадоваться. Было же у нас с ним хорошее… Много хорошего. Было.

— Разумное решение. Многие хотят всё и сразу. А всё сразу не бывает — даже в сказках. Хорошее заслужить надо. Ну ладно, как его зовут? Клеменс? Дивное имя. Постой-ка. А мне же сегодня птица снилась! И светлая, и грустная. Думаю, диковинка будет. Ан вот она. Ну, слушай. Сразу буду читать по-русски.

«3 марта 1918-го. Пересекли линию фронта. Позади артиллерийские обстрелы, смерть, окопы с разлагающимися трупами, сырость, холод, грязь, крысы и вши. Люди гибнут в расцвете лет.

В начале войны были уверены