— Увы, многие мужчины бросают беременных. Только потом они же бросают женщин, как только узнают, что те не могут иметь детей… Трудно? А твоей матери не трудно было тебя растить? Однако ж ты вот живёшь, Бог тебе любовь подарил и ребёнка, а ты… Огорчила ты меня очень.

Княгиня вдруг заплакала. Слёзы хлынули из её глаз, будто их кто-то до сих пор сдерживал, а теперь они текли и текли по её худым щекам.

— Уходи, прошу тебя, уйди. Не буду я тебе читать. Сегодня не буду.

— Простите меня, — прошептала Дарья, но всё же ушла, поняв, что они сегодня не смогут не то чтобы почитать, а даже просто поговорить.

Глава 58

— Вы меня простите за вчерашнее, — пролепетала Дарья, придя на следующий день.

— Бог простит, — ответила княгиня. — Проходи, присаживайся. Знаешь, отчего я вчера тут… Ты вот не подумала о тех женщинах, которые хотели бы иметь детей, да им Бог не дал. Как и мне — уж не знаю, за какие грехи. Может, и не за мои вовсе грехи я расплачиваюсь. Много в моём роду до меня было всякого. А я вот несу свой крест уже девятый десяток. И бремя это куда тяжелее, чем то, что ты родишь на свет ребёночка без отца.

— Мне мама говорила: «Где сладко, там и горько».

— Видишь, мать учила тебя уму-разуму. Мне теперь доучивать приходится. Я не сетую. Присаживайся, как раз собиралась чайку попить. Мне тут маковники принесли. Угощайся. Да ты не стесняйся, кушай. Порадуй и себя, и ребёночка своего сладеньким. Что останется, с собой возьмёшь…

После того, как они почаёвничали, княгиня радостно произнесла:

— Ну вот, отвар из летних трав — и глазки засветились. Ну а теперь слушай, что твой суженый дальше пишет. Может, хочешь на последнюю страницу заглянуть? Нет? Тут уже мало осталось…

«5 мая 1918-го. Страна продолжает меня удивлять. Контролируем соблюдение правил. Наказания: штрафы, тюрьма. Применяем меры крайне редко. Слышал, где-то и смертные казни были. Меня это не касалось: моё дело — топографическая работа.

Наши власти особо не вмешиваются в цивильную жизнь города, позволяя открыто действовать политическим силам самого разного толка. Последние организовали даже празднование 1 мая!

27 июня 1918-го. Лето принесло тепло и забастовки: требуют отменить военный режим работы и повысить оплату до уровня довоенной. Да, допустили вольности: чувствовали, что наши права на Гомель временные; сложить свои головы непонятно ради чего нет желания.

Подпольщики Полесского комитета партии большевиков не сидели сложа руки. Нам поздно стало известно: через линию фронта в Гомель переправлялось оружие и боевики.

30 июля 1918-го. В Гомеле жарко: город сделало таким не солнце, а забастовки — рабочих и служащих телефонной станции, печатников.

Обнаружены подпольные вооружённые отряды на железнодорожном узле, на литейном заводе «Двигатель», спичечной фабрике «Везувий» и других предприятиях.

Долго не могли сломать забастовку железнодорожников, пришлось оцепить район, устроить массовую облаву. Во двор пожарной части согнали порядка двух тысяч арестованных! Наиболее активных стачечников отправили в Брестскую крепость, в концлагерь».

— Да уж, всякое было!

Тут Ирина Ивановна отложила дневник в сторону, услышав, что Дарья захихикала.

— Ну, сказывай, что смешного вспомнилось?

— Нагрянул немецкий патруль в дом к рабочему Саранчуку. А мы живём неподалёку, я-то не видела, соседи сказывали — вся улица прознала. У него хранились оружие и взрывчатка. Но жена успела перепрятать всё на огороде. Оказался не лыком шит и сам Саранчук: залез на высокую старую грушу и спрятался в кроне. Он-то был виден, но немцы шарили внизу, им в голову не пришло искать на дереве. Так избежал смерти: немцы могли расстрелять…

— А твой немецкий ухажёр не предполагал, что ты могла общаться с большевиками? Не спрашивал?

— Нам как-то не до этого было, — улыбнулась Дарья.

— Понимаю… А дальше вот что он пишет…

«В ночь с 16 на 17 августа под Гомелем взорван поезд. Большевики разгромили нашу комендатуру, захватили казармы гайдамаков, разоружили и арестовали 150 человек. Однако они не устояли перед нашим гарнизоном, покинули город. Победа нам далась дорогой ценой.

28 сентября 1918-го. Осень. Не люблю дождливую пору. Нам в окопах лучше бы лето бесконечное. Дарья… Гуляем с ней по парку. До чего ж она красивая и загадочная… Наверное, во мне сказывается кровь моей бабушки: русская была.

Вот теперь я в числе завоевателей этой удивительной страны, родины Пушкина, Толстого, Тургенева, Тютчева… Каждый из них воплощал в своих творениях частицу русской души. Бабушка мне читала переводы русских авторов. Наверное, переводы были не совсем удачные, загадка осталась нераскрытой».

— Он тут пишет: «Geist Russland nicht zu verstehen». Наверное, имеет в виду строку Тютчева «Умом Россию не понять».

— Думаю, русские и сами в своей душе разобраться не могут.

— Совершенно права, милая. До сих пор поражаюсь, почему обнаглевшие бандиты дворец и меня не тронули, а квартиры богатых гомельчан грабили и днём и ночью.

— И меня это удивляет. Незадолго до Нового года два десятка бандитов ворвались в гостиницу «Брюссель», что у вокзала, и грабили её до пяти утра…

— Как мы это пережили?! А вот что твой жених дальше пишет:

«… ноября 1918-го. Пришла весть из моей родины: и там — революция. Конец истории ещё одной европейской монархии. Через два дня после этого события Германия признала поражение. Я рад. Ну и пусть моя страна проиграла! Поставлена долгожданная точка в этой бессмысленной войне!

Дарья сказала, что нам, немцам, скорее надо уходить: большевики в покое не оставят. Я ей говорю: «Давай вместе». А она: «Подумаю».

Оставить Дарью? Пишу — рука дрожит. Наверное, надо признаться. Прежде всего себе: влюбился. Впервые в жизни. Понял, что все довоенные приключения были увлечениями. Стал старше? До сих пор жил умом, а тут вдруг понял, что думать может сердце. Оно шепчет: «Разлука — это смерть «. Я не смогу без Дарьи. Без неё жизнь уйдёт из тела. Не загораются окна — дом стоит целый, но безжизненный. Я не хочу быть таким домом!

Советская делегация договорилась с командованием немецкого гарнизона, что мы покинем город 20 декабря. Но тут Гомель захватила банда атамана Петлюры: он объявил себя спасителем от большевиков. Прибыл эшелон пьяных петлюровцев, они потребовали, чтобы им через 2 часа предоставили 100 тысяч рублей, 25 пудов соли, сахар и 100 пудов хлеба. Евреи пытались объяснить, что город не в состоянии даже себя прокормить. После долгих переговоров